(Два этюда о солнечном колорите в полотнах Иброхима Валиходжаева)

Эссе

I. Этюд в сиреневом рассвете

…И над натурой нашей звероликой
всепониманье возвышает нас…

Игорь Шкляревский

…Вчерашний день усталой истомой бесшумно просыпающегося рассвета сегодняшнего дня окутывает издёрганную душу. Через миг-другой эта душа уже ничем не напомнит о трудах прошедших, охваченная надеждой на новое, неведомое. Строки ненаписанных ещё текстов, которые роем кружатся в беспросветной мешанине мыслей и необъяснимых видений, окружавших меня всю ночь, вдруг всё явственнее обретают плоть…
Сначала как-то неуверенно раздался пересвист нахальных индийских скворцов – майнушек, потом в него включилось чириканье воробьёв.
Десяток чёрных с переливом юрких грачей, усевшись на соседних с домом проводах, посматривая на всё происходящее сверху, звучно комментировали, как я, отбросив одеяло, уселся на краю деревянной тахты. Вместе со мной они активно встречали приближающийся рассвет.
На большущее колесо арбы, забытой в глубине двора, пощёлкивая, присели два крупных сорокопута, свесив свои длинные хвосты. Арба уже добрый десяток лет не встречалась с покладистой лошадкой, и важные скалистые горлицы (уже множество поколений) вьют в ней свои гнёзда.
Жёлтая иволга, неизвестно откуда появившаяся, вдруг резко спикировала на верхнюю ветку урючины. Воробьи сварливой стайкой упали на холодную глину дворика и, перекрикивая друг друга, стали жадно собирать прилипших к ней за ночь насекомых. Два важных хохлатых красавца удода, почему-то называемых местными жителями «вонючими петушками», по-деловому скрупулезно осматривают мой старый глиняный дувал, не обращая на меня никакого внимания. Они хозяева дувалов, глиняных крыш, заросших красными маками, и тех хлебных крошек, которые остались с вечера возле потухшего очага и тандыра, ещё тёплого после вечерней выпечки больших, пропитанных бараньим жиром ёғли-патыров – ­маслянистых,­ удивительно вкусных ­лепёшек. Сорока слетела на виноградную лозу и хриплым скрежущим голосом стала обзывать толстого хвостатого Котофея, с оборванным в честных дуэлях ухом. Ленивый кот, потягиваясь передними лапами, нехотя жмурился. Как ему не нравилась эта утренняя суета и гомон птиц, до которых ему никогда не было дела! Однако утренняя прохлада брала своё. Он нехотя встал и, покачиваясь, не обращая внимания на суетящихся воробьёв, отправился к открытой в дом двери, сопровождаемый воплями сразу двух сорок. Следом за ним поскакала короткими перебежками трясогузка. Маленькие, но быстрые и ловкие мухоловки засновали по самым тонким веточкам старого персика. Бульдуруки, рябки, саджи и выкрашенные в невероятные, чуть ли не амазоновские, цвета, важно расселись на орешнике, с любопытством поглядывая по сторонам.
Да что же это за пернатая вакханалия творится в моём уютном наманганском дворе? Полное ощущение того, что я нахожусь внутри какого-то полотна Мельхиора Хондекутера или Якоба Богдани. А ведь только вчера, сидя здесь на тахте со старым художником, я говорил до глубокой ночи о седых преданиях, где души людей превращались в птиц. Старик художник рассказывал мне о том, что когда-нибудь придёт сюда священный белый верблюд и откроются людям несметные, но пока ещё скрытые, богатства. Правда, этот бородатый мудрец потом пояснил, что, может быть, эти скрытые богатства – искусство народа, а нам стоит только повнимательней приглядеться к самой жизни! Вспомнив об этом разговоре, я подумал: «Неужели всесильный Морфей всё ещё играет со мной, и я вижу во сне души ушедших в вечность былых творцов?»
Утро всё увереннее и настойчивее занималось над Ферганской долиной – сердцем громадного Туркестана. Не успевшая скрыться Луна стала, будто стыдясь, бледнеть и гаснуть. И уже ничто не могло остановить рождение солнца. Вот-вот оно появится откуда-то из-за темнеющих вдали горных громад. Тёмно-зелёные листья виноградника, под которым стоит моя тахта, вдруг начинают окрашиваться в сиреневый цвет, который становится всё гуще. Потом появляются какие-то неясные золотистые оттенки. И вот каждый листок на винограднике, яблоне, урючине, кустах сирени и граната, стал так чётко виден, словно какой-то невидимый художник обвёл их края чёрной тушью. А в центр каждого листика капнул розовато-сиреневой краской. Внезапно я заметил, что там, на востоке, откуда я ожидал появления первых лучей солнца, продолжала светить упрямая звезда. Она сияла так ярко, что, казалось, освещала сам рассвет. Это какой-то знак, посчитал я. Но вот какой? Знать бы…

…Наманган мне особо ничем не приглянулся. Обычный для Ферганской долины плодово-шёлковый рай. Для меня тогда, лет около сорока назад, Фергана была «котлом, в котором варилась тысячелетняя история» несбывшихся амбиций разношёрстных бродяг. Это край, утопающий в благоухании садов и ушедших в земную глубь цивилизаций, подлунная страна, которая дала миру самых лиричных поэтов позднего Востока, где сложил свою непутёвую голову несостоявшийся «второй Александр Великий» – Кутейба ибн Муслим, считавшийся спецом исламской военной стратегии. Пропитанная людским потом, кровью, нефтью долина дала чистые цветовые тона, лишь слегка подёрнутые флёром мистической таинственности.
Именно в этом городе чуть более половины столетия назад и родилась в дружной семье «головная боль для всей махалли» – тощий от бесконечной беготни по улицам, долговязый от вечного любопытства и разбитной от ранней самостоятельности Иброхим – сын мудрого и уважаемого Муталли.
Когда тают ночные грёзы, на рассвете художнику Иброхиму иногда хочется спросить себя: «А были ли эти упоительные детские дни, наполненные радостными и удивительными открытиями, всегда лазурные или сиреневые? А была ли своя художественная галерея в досточтимом городе Намангане, для чего и кому она осталась? А были ли выставки по-настоящему выстраданных работ в Германии и Эфиопии (1993 г.), Москве и Израиле (1995 г.), а потом и в Соединённых Штатах заокеанской ­Америки? Бегая мальчишкой по наманганским улочкам, можно ли было предположить, с каким радостным восторгом будут встречать мои работы в Бангладеш?»
Правда, все эти «ахи-охи» по поводу картин воспринимались Валиходжаевым как авансы и чрезмерная плата за ожидание новых работ. И это Истина!
Узбекистан – он же многолик! Не количеством наций и народностей, проживающих на его пространствах, а социальным расслоением. По численности в народонаселении страны людей разных национальностей не так уж и много, и с каждым годом становится всё меньше.
«Родина и народ не делятся, – говорит Иброхим Валиходжаев, – они одно сердце. И сердце это в крепкой духовной идее. Сколько мы от неё ни будем бегать, а жизнь заставит вернуться к попранным идеалам всенародности. Вспомним мы ещё своих стариков, которых ещё недавно с любовью цитировали, а теперь перестали, чтобы отвечать перед памятью не надо было…»
Действительно, художник в своих полотнах обращается прямо к сердцу своего народа. Он активно участвует в различных республиканских, зарубежных, групповых выставках и сразу привлекает к себе серьезное внимание специалистов, достойно ценящих его творчество.
Как-то беседуя с Нурыевым Байрамом, ведущим художником Туркменистана, посвятившим своё творчество передаче этноособенностей народов своей страны, мы заговорили об «этнических» красках в работах Валиходжаева. Художник, взращённый суровыми песками Туркмении и привыкший к сдержанности, высказал столько восторженных эпитетов о колоритах, присутствующих в полотнах Иброхима, что мне даже показалось, будто в его речи промелькнуло: «Нам бы такого художника и тогда появилась бы и у нас в стране монументальная статичность и многозначительность цвета!»
Действительно, это так, но, казалось бы, статичность фигур, присутствующая в полотнах узбекистанца, могла бы свидетельствовать об ограниченности языка самовыражения. Однако это не так. Здесь мы соприкасаемся с иконографичностью тех жизненных идеалов, а точнее говоря, изобразительных манер, воссозданных временем, с которыми мы сейчас и пребываем. Мы убираем фон и получаем условную проекцию на историческую всемирность давно уже принятых общественных идеалов в изобразительном искусстве Востока.
Валиходжаев – художник большого дарования и редкостной способности мыслить индивидуально, отрешая зубодробильный, сложившийся за полтора столетия канон. Однако древнее художественное наследие позволило Валиходжаеву Иброхиму почерпнуть оттуда не только монументальность, экспрессивность и обобщённость образов, но и понимание искусства как средства философско-символического истолкования мира. В его полотнах часто чувствуется хорошая реалистическая школа, которая определяет лапидарный язык обобщённых форм, чёткий ритм и строгость композиции, идущие от итальянского ренессанса, русского передвижничества и узбекистанского символического романтизма. Часто художник насыщает колорит диссонирующими контрастами, иногда отделяя цвета графическими линиями.
Представляя своими полотнами современный стиль, он отказывается от архаических форм изображения. Огрублённые формы, декоративно стилистические решения приближают живопись Валиходжаева Иброхима, конечно, к монументальности. Этому способствует богатство колористических мотивов, присущих солнечному краю, в котором он родился. Что бы там ни говорили, но, впервые увидев окружающий мир, человек обязательно впитывает на всю оставшуюся жизнь те колориты, цвета и букеты запахов, с которыми он шагнул на дорогу жизни.
И меня не оставляло ощущение, что я уже переживал этот солнечный колорит, и было это тогда, когда смотрел на монументальные росписи Хосе Клементе Orozco. Разумеется, это была совсем другая страна, где люди ходят не в халатах, а в пончо и носят широкополые сомбреро, но всё же, всё же так похожая на Узбекистан.
Из всего калейдоскопа явлений и событий сегодняшнего дня у Иброхима возникает художественный образ социальной действительности, базирующийся на понятии необходимости.
Творчество Иброхима именно тот редкий случай, когда видно лицо художника, собственное лицо художника, отступившего от общепринятого языка, похожего на чей-то всем знакомый говорок.
Как-то в совсем недавнем разговоре с искусствоведами я услышал, что в искусстве Иброхима ощутимо влияние алтайского художника Петра Дика. Нет ничего более возмутительного и невразумительного в этом утверждении. Скорее всего, в таком случае творчество Иброхима обитает в ауре, оставленной этому миру Анри Матиссом.
Нет, Валиходжаев не стал уподобляться Анри Матиссу, но, восприняв цветовую палитру гор Восточного Тянь-Шаня, добавив к ней зелень ферганского Каркидона, красноцветы невысоких скал Варзика, белизну хлопковых платков женщин Чуста и «упаковав» всё это в лаковую прозрачность бурливого Подша-Ата-сая, он начал лозунгировать кубофутуризм в проекции на контрастные сочетания холодных и тёплых тонов, так любимых Востоком. Сегодня он, по-моему, единственный художник после Николая Григорьевича Карахана, понявший красоту цветового авангарда. Конечно, именно поэтому французские избалованные снобы млеют перед его полотнами. Их вкусы, хотя и воспитаны на impression, но цветовые-то константы у них в сознании из Гогена, Модильяни, Пикассо.
Серия картин Иброхима, объединённых одним названием «Гармония», написанная в 2007 году, наглядно демонстрирует эти искания цветовых соотношений и контрастов. Для него эти полотна, мне думается, были не более чем предварительные эскизы к созданию впоследствии настоящих живописных сюит. Это был, конечно, не «фрактальный дибилизм» современных провокаторов-манифестантов, как они себя постулируют – с «гвоздём в голове»! И кому на ум придёт сегодня изыскивать новый язык «ньюавангарда»? Это всё равно что заменить свой родной, узнаваемый и понимаемый язык на какое-то птичье щебетанье и называть это чириканье новой философией духа!
Вероятно, не каждому художнику везло так в жизни, как Валиходжаеву. Во время обучения на факультете станковой живописи в Ташкентском театрально-художественном Институте имени А. Н. Островского Иброхим работал в мастерской известного художника, уже ставшего сегодня классиком Среднеазиатского живописного искусства, Рахима Ахмедова. До 1991 года он оттачивал не только академическую строгость линии, но и ритмы цветовых соотношений. Именно там и начали проявляться у молодого художника приёмы живописи, которые впоследствии станут основой его творческого метода, когда обобщение путём стилизации формы, грамотная постановка и решение композиционных задач приведут его на новые, никем не изведанные пути собственного художественного самовыражения.
Основная тема его работ – образы современников, всё, что их окружает, и чем они живут: характеры-типажи, быт, различные проявления повседневной жизни. Личное отношение к этому он выражает в различных жанровых композициях, многочисленных портретах, натюрмортах, пейзажах.
В своих работах он отдает приоритет живописи. Увлеченно экспериментируя цветом, собственным внутренним чутьём, интуитивно угадывает и сопоставляет, казалось бы, несопоставимое. Например, в известной серии работ, посвященных теме наманганского базара, в портретах он сочетает или смело сталкивает контрастные, взятые локально, живописные пятна. В результате рождаются яркие декоративные полотна, которые несут в себе колорит и горячее тепло родного узбекского края.
Или, напротив, работы, в которых он решает сложнейшие колористические задачи с тончайшей нюансировкой переходов и сочетаний теплых и холодных тонов. Они приглушены и необычайно красивы по общему живописному решению.
При всей иногда разности подхода их объединяют чувство художественной меры, внутренняя деликатность. При том что художник, казалось бы, обращается к самым прозаическим темам, ему удается создавать одухотворенные, пронизанные национальным духом образы, которые он пропускает через своё тонкое внутреннее мироощущение, любовь к родной земле и ее людям.
Яркая, запоминающаяся эмоциональность цветового языка позволяет художнику Валиходжаеву сохранять полноту конкретного восприятия жизни. Он смело монументализирует образы, выявляя пафосность из, казалось бы, обычной жанровой ситуации. Найденные Иброхимом приёмы – повествовательность и панорамность фризообразно развёрнутого изображения, сочетание сильной аппликационной пластики фигур с плоскостной, лишённой пространственной глубины композицией, орнаментальный ритм цветовых пятен и линий – получили развитие в выставленном им на юбилейной для Республики выставке, полотне «Базар дуппи (тюбетеек) в Чусте». Какая же это талантливая работа! Какие же у художника феноменальные глаза, если они могут разглядеть эти поистине поэтические цветосочетания!
Творчество такого художника безусловно профессионально усиливает национальную школу живописи, которая начала складываться (особенно интенсивно) во второй половине XX века. Живописное творчество отражает духовные, общественные и человеческие проблемы времени через образный язык рисунка, графики, живописи, скульптуры.
Скажу откровенно, я стараюсь смотреть на творческий водоворот нашего художественного мира как бы отстранённо, «со стороны». Ибо, что можно разглядеть в толчее, когда нос твой упёрт в спину соседа? При этом уже в течение двадцати с лишним лет я занимаюсь историей искусства Узбекистана, как неделимым целым с миром Центральноазиатского пространства, в котором соединены такие разновидовые этнические ингредиенты, которые просто немыслимы ни для Европы, ни для обеих Америк.
В конце XIX века в тогдашний художественный мир с его позитивизмом, реализмом, социальной подоплёкой и возрастающим атеизмом вошла новая духовность – под знаком символизма. Обрисовалась одухотворённая лирика «серебряного века», и на упадочное состояние бездуховного искусства обрушились новые интегральные идеи. Но тогда новый импульс пришёл с Запада; это был, я подчёркиваю, символизм. Размышляя о современной узбекистанской живописи, когда нет Карахана и Исупова, Уфимцева и Кагарова, Николаева и Мельникова, Тансыкбаева и Тохтаева, а менторские разглагольствования и брюзжание об упадке советской живописи и о возможностях «нового искусства» абсолютно не конструктивны, необходимо отметить, что сегодня, хоть и хаоса вроде бы стало больше, так как ему предшествовало разрушение традиций и почти семидесятилетняя политическая опека «старшего брата», зато и осознание хаоса стало шире, а желание и воля к его преодолению крепнут.
Но разве настоящего художника, как говорится, «заставшего тот век», можно назвать «жертвой тоталитаризма»? Да нет, конечно. Настоящий художник и в те суровые времена не бросался в «приспособленчество», а творил ту самую «иную» реальность, которую называли то соцреализмом, то авангардом, то формализмом, то упадничеством.
«Жертвами» становились те, кто хотел быть жертвой! Они не дотягивали до глубокой или, правильнее сказать, – высокой философии линий и красок, которыми обладали Р. Ахмедов, Б. Бабаев, М. Садыков, К. Богодухов, М. Кагаров, В. Акудин, Б. Джалалов, Е. Мельников, Р. Чорыев, Ли Александр, И. Енин, В. Ахмадалиев.

II. Этюд на фоне алеющего заката

Там сверкание новых огней и невиданных красок,
И мираж ускользающий
Ждёт, чтобы плоть ему дали и дали названье…

Г. Аполлинер

Если и случится покаяние, то оно будет в том, как я не написал, не нарисовал, не досказал всем людям, каким добрым светом наполнена моя душа. И, может быть, ещё и в том, что в уже прошедшей жизни я мог бы одарить ещё и ещё кого-нибудь частицей искренней радости и чудесного счастья. Но разве можно каяться в том, что не знал стяжательства и корысти, а значит, не познал до конца все испытания, через которые, кажется, должен был бы пройти? И мог бы я покаяться лишь в том, что мало отмерял шагами эти благословенные пространства чудесного мира и так мало благодарил Создателя, давшего мне эту красоту за просто так. И в этой непроглядной тьме наступающей ночи она – моя душа – будет освещать всё вокруг моего тяжкого пути, и среди бурелома семейных невзгод и не сбывшихся надежд она укажет только мою тропу. Буду идти по ней к предрешению, которое отпущено мне как воздаяние… Господи! Помоги мне прочитать Твои смыслы и указания…
…У города и человека судьбы схожи. Но мы продолжаем жить, а наши города умирают. Вот уже бесповоротно подкралась смерть и к тому Ташкенту, который вошёл в анналы Истории, который запечатлён в памяти миллионов людей, волею Судьбы разбросанных сейчас по всему миру. Городу, который вырастил меня и десятки великолепных художников Центральной Азии и теперь безвозвратно уступает место современному мегаполису.
«Вписаться» Иброхиму в ритм ташкентской эклектичности и кичевости непросто. Только работа на холсте может вывести из всепоглощающей суеты потребительства, которая безжалостной удавкой охватывает душу интеллектуала.
Натюрморты, пейзажи, а иногда жанровые картины приобретали свою ирреальную жизнь, которая как будто произрастала из постулатов Анри Матисса: «…Всякое истинно творческое усилие совершается в глубинах человеческого духа. Здесь начинается работа, посредством которой художник шаг за шагом овладевает внешним миром и ассимилирует его до такой степени, что изображаемый объект становится частью его самого, художник носит его в себе и может выразить его на холсте». Вот это и есть Истина!

Изобразительные элементы в работах Иброхима всё более примитивизируются, переходя в сферу инситного искусства. Это наивное искусство жило во все времена, иногда захватывая пространства андеграундных площадок, а иногда пропадая вовсе, и зачастую порождало новые направления в народной живописи (лубок, наив, агитплакат и т. п.). Наглядно это можно увидеть в серии портретов, написанных Валиходжаевым в разные годы. Однако и тут он больше играет с цветом, нежели с формой, но при этом каждый портретируемый образ узнаваем.
Конечно, у старика Рахима Ахмедова было неподражаемое чутьё на талантливых живописцев, точнее, на тех молодых и «отрывных» ребят, которых, «обтесав и подрубив», можно было превратить в «тружеников» холста и мольберта. Он и с Иброхимом как в воду глядел! Из худощавого (а оттого нескладного и угловатого) парня он «слепил» творческого патриота ферганской созидательной элиты. Он смог разглядеть в нём колориста, способного воспроизвести всю гамму красок, щедро разбросанных солнцем по этой благодатной земле. В этом тоже был гений maestro! Сегодня имя Иброхима Валиходжаева – в числе самых интересных и своеобразных художников Узбекистана. Конечно, он не окружён особой потребительской аурой, но за работами Иброхима спустя ещё не более полвека будут охотиться истинные ценители искусства, точно так же, как гоняются сегодня за полотнами Матисса. Именно об этом могу поспорить на что угодно и с кем угодно!
Удивительно скромный по своей натуре человек, Валиходжаев не стремится стать «прихлебателем с байского дастархана»! Ему достаточно той трудовой лепёшки, которая обязательно найдётся в хлебосольном Ташкенте. Но если вдруг покажется, что жизнь Иброхима скалькирована с истории пережитой Павлом Филоновым, то это только иллюзия, создаваемая всеми авангардистами высокой живописи. Каждый из них похож на другого, но в то же время все они достойно расположились на разных уровнях интеллектуального Олимпа. Каждый из них творит в своей пространственной доминанте. И в этом тоже их гениальная неповторимость, хотя каждый из них ведёт своего зрителя к пониманию нового миротворения!
Иброхим Валиходжаев давно уже стал среди своих земляков-наманганцев, да и всех любителей и знатоков живописи Ферганской долины, народным художником! Недаром те, с кем мне приходилось говорить о творчестве Валиходжаева, с самого начала говорили: «У бизнинг халк рассоми!» («Он наш народный художник!»), а уж потом вспоминали этого добросердечного и часто улыбающегося самому простому дехканину или мальчишке человека. Есть в нём эта любовь к людям. Никто и никогда не сможет её сыграть. Эта черта его характера врождённая, как и высокое чувство мужского достоинства. Ему претит выхолощенная нравственность, которую обожают «пресмыкающееся лизуны», которые ловко мимикрируют, ибо ими в жизни движет только несусветная жадность и инстинкт самосохранения!
Иногда своим друзьям, художникам я говорю, что у нас в Узбекистане есть свой Анри Матисс – это, разумеется, Валиходжаев. Но Иброхим не подражает Матиссу, а творит свой собственный живописный мир, который во много раз ярче, ибо вобрал в себя краски благодатной Ферганской долины. На его персональной выставке «21 день в Монтенегро» после поездки в Черногорию художник предстал в совершенно другой ипостаси, ещё неизвестной нам, его полотна, написаны в совершенно иной манере, резко отличной от того, что он писал ранее. У него появились новые краски, новые манеры изображения. Это удивительный художник.
Именно эта способность узбекистанского колориста – воспроизвести ту гамму красок, щедро разбросанных солнцем по благодатной земле Республики Черногории, уютно примостившейся на берегу Адриатического моря, – заинтересовала конкурсную комиссию Российского Международного фонда «Культурное достояние», пригласившую Иброхима Валиходжаева принять участие в Международном пленэре «Черногория – 2012», проходившем в Монтенегро. Из Узбекистана это был первый художник, который оказался на этом творческом пленэре, где можно было пообщаться со многими соратниками по живописи со всего мира.
Какая это откровенная радость для любого художника – познать иные миры, очутиться в другой культурной доминанте, а для Валиходжаева И. М. – это вобрать иные насыщенные солнцем красочные сочетания, совершенно другие, но в то же время очень близкие и понятные душе азиата. Поэтому глядя на эти полотна, можно было подумать, что Иброхим изменил своим пристрастьям, своим манерным изобразительным знакам. Но это далеко не так. Он остался верен своему лапидарному языку, но под морским небом ему захотелось попробовать новые колористические решения. И впрямь – другая страна, другое цветовое соотношение небес и земли.
Некоторые эскизы писались художником без предварительного карандашного наброска, что называется «с лёта», в течение семи или десяти минут, где даже грунт холста использовался в цветовой гамме. Владея виртуозной техникой поставленного мазка, Валиходжаев иногда пишет отрывисто, ничего не исправляя и не ретушируя. Как в его восприятии живёт и дышит этот приморский край, так и ложится мазок на холст, так и возникает как бы само собой цветовое решение.
Десятки этюдов наглядно демонстрируют эти искания цветовых соотношений и контрастов. Некоторые из 42-х представленных на выставке работ смело можно считать уже законченными, самостоятельными произведениями, в которых зритель сразу осознает их художественное значение: «Гроза над Черногорией», «Улица в Которе», «Солнечный день на Которском причале», «Изумрудный причал в Которе», «Вид с гостиницы Кастелло ди Бока»…
Сегодня имя Иброхима Валиходжаева стоит в числе самых интересных и свое­образных художников Узбекистана
Для Иброхима идеалом всегда были созидатели – люди яркого солнечного дня, кропотливый труд которых украшает нашу жизнь, именно их он постоянно воспроизводит на своих полотнах.
Так ещё в 1987 году Валиходжаев пишет полотно (правда, мне это больше напоминает проработанный эскиз к какой-то большой в будущем работе), которое он назвал «Тутовник», где изобразил искорёженное временем дерево, любопытного мальчишку, только что выбежавшего из домика на заднем плане, чтобы посмотреть, что же заинтересовало так художника в этих запутанных переулках и тупичках Намангана. Глинобитные домишки с полупровалившимися крышами, но всё же любовно и заботливо выбеленные, как символ уходящего уже, но чего-то родного, а рядом пережившее людей и себя – дерево, дарившее в угоду людям свою зелень и оттого ставшее в конце концов неказистым, грузным и одиноким в этом мире. Есть нечто трогательное в этой жертвенности ради людей.
Проходит год, другой, Иброхим продолжает работать над темой «вечного древа». Он пытается упростить композицию до знакового символа в работе «Старое дерево» (1990 г.). Потом уже в 1997 году он напишет полотно «На старой улице», исполненное в кубофутуристической манере, где опять любопытствующий взгляд молодой красавицы из-за полуоткрытой двери будет с интересом рассматривать не то художника, не то нас с вами, смотрящих на полотно уже из другого времени. А может быть, из другой даже жизни?! В том же году, отдавая предпочтение кубизму, Валиходжаев приметил сюжет, который назвал «Женское царство». Стилизованное изображение женских фигур, стоящих возле уличного водяного крана, россыпь и сплетение разнокалиберных крыш домов, а может быть, это развешанное для сушки выстиранное бельё и угол старого глинобитного строения, за которым скрыта какая-то интимная тайна? Как знать. Тогда же он пробует обыграть цвета, которыми обильно покрывает полотно, на резких контрастах. Иброхим берёт два основных цвета – оранжевый и зелёный. На этих цветах он и разыгрывает психологическое настроение, заложенное в сюжете полотна «На пастбище».
Художник продолжает экспериментировать с цветосочетаниями и композициями. Вот его полотно «Древо жизни» (1998 г.), где чуть ли не в монохромной манере изображён старый, вероятно, уже давно забытый самим Богом мазар, а рядом, как символ многообразия Памяти, твёрдо стоит развесистое дерево. Гладкий ствол и ветви, как рукава реки, несут по своим руслам память о тех, кого уже рядом с нами не будет. Могильные холмики перед мазаром и вокруг сияющего на фоне тревожного неба громадного дерева больше напоминают склонившихся в молитве верующих или паломников. Ведь и впрямь посещение мира, в который мы приходим, это понимание смысла духовного обретения, олицетворение наших помыслов подтверждённых деяниями, за которыми следует обретение Вечности.
Через год художник опять вернётся к эксперименту с цветом в гаммовом звучании. И это снова будет улочка родного города. Картину он назовёт «Старая улица» (1999 г.) и покажет только тень уходящего в лабиринт улиц, переулков и тупичков, так любимых узбекскими простолюдинами. В этом, пожалуй, какая-то часть менталитета нации. Земледельческому, по сути своей, народу противны пространства современных городских площадей, больше похожих на неуютные казахстанские степи и превращающихся в летнюю жару в раскалённые сковородки, а в зимнюю стужу продуваемые колючим ветрами, как в неприютных степях Тюря-тама, где обитают только перепуганные от рева взлетающих космических кораблей вечно голодные шакалы!

В своих работах он оставляет приоритет за живописью. Увлеченно экспериментируя с цветом, собственным внутренним чутьём угадывает и сопоставляет, казалось бы, несопоставимое. Например, в известной серии работ, посвященных теме наманганского базара, в последних портретах он сочетает или смело сталкивает контрастные, взятые локально, живописные пятна. В результате рождаются яркие декоративные полотна, которые несут в себе колорит и горячее тепло родного узбекского края.
Хорманг, маэстро! Не уставайте, Иброхим! Ведь жизнь большого творчества только начинается! И что там ещё нас ждёт впереди?..

Владимир
КАРАСЕВ

Саҳифа 219 марта ўқилган.