Гранатовый свет Востока

Шарқ юлдузи/ Sentabr 26, 2017/ Философия искусства

Минуло 130 лет со дня рождения Александра Николаевича Волкова и шесть десятилетий – со времени его кончины. В родном Узбекистане, который А. Н. Волков так ярко воспел в своих полотнах, его произведения заняли достойное место в музейных залах Ташкента и Нукуса. На историчес­кой родине, в России, волковские работы украсили музеи и галереи Москвы, Санкт-Петербурга, областных городов, представлены в частных коллекциях за рубежом.

Два народа, две культуры – русская и узбекская – заявляют свои права на имя Александра Николаевича Волкова. И это справедливо: русский по национальности, художник родился и жил в Узбекистане, воспевая родной для него край во всей его неповторимой красе и колоритности. И всё же по большому счёту имя Волкова принадлежит мировому искусству, ибо творчество его, оставаясь связанным корнями с культурой двух народов, впитало в себя наработанный со времён Византии и эпохи Возрождения богатейший опыт создания монументальных полотен, тонких портретов, рисунков и проникнутых высокой поэтической нотой стихов.
Кроме богатейшего художественного вклада в мировую культуру, А. Н. Волков оставил миру потомков, которые продолжают и развивают уже в своем творчестве традиции его неповторимого по энергетике и мощи искусства.
Династии Волковых, яркому созвездию талантов, посвящается представляемый биографический очерк.

I

Работы А. Н. Волкова хранятся как шедевры авангардного искусства в Третьяковской галерее и Государственном музее искусств народов Востока, Государственном музее изобразительных искусств Узбекистана и Государственном музее искусств Каракалпакстана в Нукусе, Русском музее в Санкт-Петербурге и в ряде других музеев как ценнейшие экспонаты международных выставочных проектов, пользуясь особым вниманием знатоков и коллекционеров.
А. Н. Волков родился 19 (31) августа 1886 года в Фергане, в семье генерала военно-медицинской службы, старшего врача 14 линейного туркестанского батальона Николая Ивановича Волкова. Мать будущего художника Феодосия Филипповна, урожденная Давыдова, стойко переносила вместе с мужем тяготы военной жизни в далеком от российских столиц Туркестане, все силы души вкладывая в воспитание детей.
Маленькому Саше было всего два года, когда отца направили в приграничный с Афганистаном гарнизон, и семья в 1888 году переехала в едва ли не самое знойное в Средней Азии местечко – Керки, где прожила десять с лишним лет.
Едва будущий художник в 1897 году окончил начальную школу, как одиннадцатилетнего мальчика отдали в реальное училище в Ташкенте. Отец мечтал, что сын продолжит его дело, и в 14 лет будущий художник поступает во второй Оренбургский Кадетский корпус. Но военная карьера не привлекает юношу. Выпустившись в 1905 году из кадетского корпуса, Волков поступает на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского Университета, параллельно посещая частную школу художника-акварелиста Д. И. Бортникера.
Студентом, занимаясь в биологической лаборатории, он поражается открывшейся под микроскопом гармонии и величию материи. Не эти ли впечатления приведут в будущем к кристаллической структуре художественных композиций на его полотнах?
Северная Венеция – Петербург – после азийских степей и древних экзотических руин произвела на него поистине магическое воздействие. Александр твёрдо решает стать художником и в 1908 году поступает в Высшее художественное училище при Академии художеств, в мастерскую профессора В. Е. Маковского, а в 1910 г. переходит в мастерскую М. Д. Бернштейна, открытую им после возвращения из Парижа. В числе педагогов новой мастерской были такие признанные мастера, как Н. К. Рерих, И. Я. Билибин, Л. В. Шервуд.
В 1912 году он переезжает в Киев, еще четыре года отдав учёбе в Киевском художественном училище у Ф. Г. Кричевского и В. К. Менка. На третьем курсе, в 1914 году, впервые представляет свои работы на выставке учащихся этого учебного заведения. В ту пору Александру Волкову исполнилось 28 лет – возраст не юный, а потому свидетельствующий об осознанном выборе профессии.
Постигая мастерство живописи в Киеве, Волков впитывает духовный опыт Византии, открывая для себя новые пласты и возможности в изобразительном искусстве, восхищается непостижимым таинством творчества Врубеля, который навсегда останется для него любимейшим из русских художников. Своё влияние оказали на живописца и новейшие течения современного французского искусства, с которыми он познакомился, посещая частные собрания коллекционеров Морозова и Щукина в Москве. Особенно интересными и близкими ему оказались кубизм и футуризм, переплавившиеся в магической лаве его собственной художественной фантазии и декоративных традиций искусства Востока.
Наступил 1915 год. Продолжалась мировая война, в которой русская армия терпела крупные поражения, оставляя захваченные немцами огромные территории. Патриотический подъем сменился «патриотической тревогой». Киев наводнили беженцы из оккупированных германскими войсками Галиции, Волыни и польских губерний. Несмотря на войну, дефицит и коммунальные неурядицы в городе работали театры, давались концерты, гастролировали пианисты (Александр Скрябин и Сергей Рахманинов), артисты (певец Федор Шаляпин, прима-балерина императорских театров Матильда Кшесинская, артист цирка дрессировщик Анатолий Дуров).
Александр Волков был не только художником – у него был прекрасный тенор, он брал уроки вокала, пел в кругу друзей и как-то в один из приездов к родителям в Ташкент познакомился с талантливой оперной певицей, красавицей Марией Ильиничной Таратуниной. Взаимное чувство привело молодых к брачному союзу, и спустя год, ­получив аттестат художника, Волков с семьей возвращается в Ташкент – город отрочества, с которым он не расстанется до последнего дня своей жизни.
Тема восточной земли и её красок сопровождала молодого художника и в Киеве (циклы «Вода и камни», «Женщины на фоне мазаров»).
В Ташкент Волков вернулся в год своего тридцатилетия, то есть ровно сто лет назад. Пока не грянула революция, он преподавал графику в различных народных школах Ташкента, после переворота 1917 года работал в Ташкентском учительском институте и на Высших педагогических курсах, затем учителем рисования в Ташкентском железнодорожном училище. Серия акварелей, эскизы к легендам, горные пейзажи маслом – всё это создавалось в свободные от уроков часы.
Ташкент 1919 года… Трудное время. Романтика и революционный беспредел шли рука об руку. Грандиозные перспективы строительства новой жизни увлекали, и Волков поверил в идеи всеобщего равенства, братства и справедливости.
Вдове Великого князя Искандера, как называли в Ташкенте дядю свергнутого и расстрелянного большевиками русского императора Николая II, новые власти дозволили остаться в национализированном дворце, где находились уже не принадлежащие ей тоже национализированные ценности. Тем не менее, она убедила комиссаров Туркестанской республики создать на основе коллекции Великого князя Н. К. Романова Художественный музей.
Александра Николаевича Волкова назначили первым директором вновь созданного хранилища ценностей культуры и искусства. Проработал он в этой должности всего несколько месяцев – администрирование не для творческого человека. В это время был создан цикл работ «Восточный примитив».
Оставив должность директора музея, художник работает мастером-руководителем при Краевых центральных мастерских Туркестанской народной художественной школы. С его мнением считаются, признавая разносторонние таланты и не подозревая об их безмерности.
В 1919 году публикуется первая объемная статья о творчестве А. Н. Волкова в газете «Красный звон», подписанная псевдонимом Джура, под которым выступил друг художника, критик и поэт Ю. И. Пославский. «Оба они родились в семьях русских первопоселенцев и отличались неистовой влюбленностью в свою экзотическую родину», – отмечал поэт Дмитрий Сухарев.
В статье хорошо передана атмосфера времени и настрой, свойственный тем, кто принял перемены века. Пославский пишет о творчестве первого настоящего туркестанского художника: «Быть может, к счастью, а быть может, к сожалению, Волков “таит“ свои работы. …Нежелание же сделать свои произведения достоянием “публики”, особенно местной, “ташкентской публики”, закалило творчество Волкова, сделало его произведения совершенно самостоятельными, независимыми от злободневных вкусов и настроений. Но не пора ли Волкову выйти из периода келейности?…В туркестанском творчестве Волкова можно заметить те начала, которые могут превратить его в участника огромного коллективного зиждительства, вкладывающего неотъемлемую долю как художник в долженствующие явиться на свет дворцы-храмы, и не просто дворцы-храмы, а храмы, вышедшие из прекрасной солнечной туркестанской земли, приспособленные к той земле, по которой мы ходим, соками которой мы питаемся и которую мы знаем так случайно, так не глубоко».
Наступил 1920 год. Волков работал в это время инструктором школьного отдела Наркомпроса по организации художественного образования детей в школах первой и второй ступеней мусульманского Ташкента. Именно в этот период художник решает провести показ своих работ. В здании Туркестанского университета в Ташкенте состоялась первая персональная выставка А. Н. Волкова, вызвавшая большой интерес, поэтому в 1921 году была организована вторая персональная выставка.

 

II

Эти персональные выставки художника утвердили представление о нем как о смелом новаторе, почерк и палитра которого узнаваемы.
В 1922 году Волков занимает должность художника-декоратора в студии рабочего театра Пролеткульта при Железнодорожном клубе имени М. П. Кафанова: выполняет эскизы костюмов и декорации. Службой занимается с душой, но главным его делом по-прежнему остается живопись. В течение года он написал три большие композиции маслом – «Караван I», «Караван II» и «Караван III», отразившие пластические поиски, свойственные его творчеству с начала 20-х годов.
В 1923 году в Туркестанском университете в Ташкенте вновь проходит показ работ А. Н. Волкова (третья персональная выставка). Стоит упомянуть, что 14 картин с первых трех персональных выставок художника были приобретены Среднеазиатским художественным музеем (ныне Государственный музей искусств Узбекистана). Они-то и явились заделом будущей солидной коллекции волковских произведений в Ташкенте, насчитывающей около 130 работ живописи и графики.
Третья экспозиция стала своего рода заявкой на персональную выставку в Москве. И выставка эта состоялась, причём, при содействии Сергея Есенина, с которым Волков встречался весной 1921 года во время приезда поэта в Ташкент. Есенин называл его «имажинистом в живописи». О встрече двух мастеров рассказывает в статье «Поэт среди художников, художник среди поэтов», опубликованной в журнале «Звезда Востока» (1999, № 6), знаток истории Туркестанского края, научный сотрудник Музея Сергея Есенина Б. А. Голендер. А. Волков пишет в своих воспоминаниях о встрече с С. Есениным: «Часа три сидели мы все вот так на полу. Вдруг Есенин нервно вскочил, прислонился к стене и стал читать прекрасным звонким голосом. После этого пошли с ним в старый город… Да, что-то было в нём странное. В 1921 году приехал в Ташкент, неожиданно… Я тогда писал картину “Свидание”. Углы глаз и дуги бровей, круг солнца… Есенину нравилось».
Спустя два года С. Есенин помог А. Волкову организовать персональную выставку в Москве, получившую большой резонанс. …В фондах Государственного музея С. Есенина в Ташкенте хранится макет намеченного к изданию сборника стихов туркестанских поэтов, предположительно датируемый 1923 годом, в который включены неизвестным составителем наряду со стихами Александра Ширяевца, Дмитрия Кирьянова и других популярных в то время поэтов Ташкента четыре стихотворения Александра Волкова. Следовательно, уже тогда он был известен и как поэт. Но при жизни А. Волкова его стихи не публиковались. Лишь в 1968 году в журнале «Звезда Востока» впервые были изданы одиннадцать волковских стихотворений и девять четверостиший. Они же были перепечатаны в известной книге М. И. Земской «Мастер “Гранатовой чайханы”, вышедшей в 1975 году в Москве.
В 1923 году А.Н. Волков привёз в Москву 120 работ, которые были показаны в клубе Университета трудящихся Востока. Свойственная его картинам динамика была близка футуристическим исканиям. Поэтому, увидев как-то на улице Москвы Владимира Маяковского, он подошел к известному поэту и представился: «Я художник Александр Волков. Можно на вас посмотреть?» Маяковский остановился: «Вот он я – весь, как на ладони!»
Узнав об этой встрече из рассказа сына художника, тоже Александра Волкова, я невольно вспомнила строки Маяковского: «Эй, вы! // Небо! // Снимите шляпу! // Я иду!» – и улыбнулась, подумав, что своего берета с головы Волков при встрече, конечно же, не снял, как не снимал его ни перед кем.
Отдельного разговора заслуживают волковские композиции цикла «Караван», ставшие со временем символом его творчества и эпохи великого «кочевья» (20-е годы). В их кубистических построениях, как отмечают искусствоведы, традиции авангарда органично сливаются с народным примитивом и философией библейских и суфийских мотивов. В серии «Караваны» варьируется, получая новое звучание, нескончаемая тема странствий. Цепь горбоносых, тяжело дышащих верблюдов, обожженные солнцем лики погонщиков, напоминающие мифических посланников из глубины столетий, раскаленный воздух пустынь… Картины этой серии завораживают явственно звучащим ритмом пути, которым продолжают идти поколение за поколением «кочевники» – люди, до сего дня не выбравшиеся из зыбучих песков испытаний, в которых увязает на земле человечество.

Мы здесь только кочевники –
Верблюд, да юрта, да степь.
Горы – лучеприемники –
Земляного счастья цепь.
К чему многоэтажности –
Горы все-таки выше.
Земля не стерпит жадности,
Выбросит все лишнее…

Большие и малые «караваны» создавались вплоть до конца 20-х годов: в Каракалпакском государственном музее имени Савицкого в Нукусе хранится великолепная картина, написанная на эту тему в 1928 году, созданный в 1930-м обобщающий «Красный караван», образно отражающий черты наступающей новой эпохи.
Волков хорошо изучил русские фрески в храмах Киева и Москвы, росписи и панно своего любимого художника Михаила Врубеля. Этот опыт пригодился ему при выполнении стенной росписи павильона Туркестана на Всероссийской Сельскохозяйственной выставке в Москве, которая проходила в 1923 году, угадывается он и в арочном оформлении ранних картин и акварелей.
Волков прекрасно знал и чувствовал музыку и запечатлел в изобразительной пластике непостижимую притягательность и мелодику Востока. Композиционные построения, контрастные ритмы ярких цветов и геометрически выверенные плоскости его картин можно почувствовать и в его поэтических циклах, а многие картины порою названы строками из его стихов.
В полотнах и поэтических опытах художника проступают отголоски древних цивилизаций, сохранившиеся в духовных и бытовых традициях народа, жизнь которого была для художника привычной и органичной средой. Родившись на Востоке, он отправился в поисках своего пути на Запад и, пройдя там школу ученичества, возвратился к истокам и смыслам, близким ему с колыбели. Не этот ли cвет с Востока (et oriente lux) проступает, словно жар раскаленных углей, на холстах, созданных Волковым, почти сто лет назад? Живой огонь и свечение его красок до сих пор привлекают ценителей.
Вернувшись в Ташкент после успешной московской выставки, Александр Николаевич преподаёт в художественной студии при Народном доме имени М. П. Кафанова в Ташкенте. Как и в любом деле – живописи, рисунке, стихах, вокале, игре на гитаре – он отдавался преподаванию со всей страстью и широтой своей натуры. По имеющимся сведениям, в 1920-м году Волкову был выдан мандат с правом организации преподавания изоискусства во всех начальных школах Ташкента. Немало самоотверженного труда вложил он в развитие детского творчества. Как знать, не зажжённый ли им огонь наставнического энтузиазма питает до сих пор традиции лучших детских студий и педагогов-художников Ташкента?
Позднее, с 1929 года, Волков преподавал в Ташкентском художественном техникуме, содействуя созданию на его основе Художественного училища. Можно сказать, он был отцом-основателем этого учебного заведения, которое позже было названо именем художника, Бенькова, а не попавшего в опалу за новаторство и бескомпромиссность Волкова.
Немало узбекистанских художников считали и считают Волкова своим учителем в живописи и графике, среди них прежде всего его сыновья, известные ныне московские художники Валерий и Александр Волковы, художник Евгений Кравченко и узбекский скульптор и живописец Дамир Рузыбаев, хотя мастер и не давал им уроков в привычном понимании.
После четырёх персональных выставок – ташкентских и московской – творчество Волкова становится предметом пристального интереса, о нём говорят и пишут, анализируя художественные особенности и стиль создаваемых полотен, сопоставляя с русским и западным искусством, уроки которого он усвоил и переплавил в своей творческой лаборатории.
В 1924 г. создана одна из самых известных картин живописца, принесшая ему славу большого мастера – «Гранатовая чайхана» с её неразгаданными, потаёнными интуитивными знаниями и тайнами суфиев. Она хранится в Третьяковской галерее в Москве и стала своеобразным брендом Волкова.
Вызывает некоторую грусть и в то же время подтверждает славу и бессмертие художника появление ремесленников от живописи, за весьма немалую сумму копирующих «Гранатовую чайхану» на заказ, но передать магнетизм волковского произведения вряд ли кому по силам.
Современники отмечали, что художник производил на людей впечатление человека эпохи Возрождения – гармоничного, многогранно талантливого, обласканного богами. Один из современников писал: «Я увидел человека, мимо которого невозможно было пройти, не обратив на него внимания. И дело не только в необычной одежде: своеобразная черная куртка, распахнутая на груди, под ней – нечто вроде тельняшки, короткие, чуть выше колена, штаны, черные чулки и черные штиблеты. Нет! Дело было в нем самом, в его внешности. Невысокого роста, крепко сбитая, спортивного вида фигура, широкая грудь, на мощной шее ладно посаженная голова и лицо римлянина. Черные, тонкие, красивого рисунка брови, классической формы нос, волосы, кругообразно, от виска к виску слегка начесанные на красиво вылепленный лоб. И, главное, глаза! Черные, глубокие… Глаза орла, глядящего, не смыкая век, на солнце».
Нередко художника можно было видеть на горных тропах Чимгана, куда он отправлялся пешком, с этюдником и гитарой за спиной.
Атлетически сложенный, покрытый бронзовым загаром, экстравагантно одетый, в стиле близких ему по духу футуристов, Волков повсюду невольно обращал на себя внимание. В горах, куда нередко выбиралась ташкентская молодежь, вокруг харизматичного художника всегда собирались поклонницы и поклонники.
Столь же красивой и яркой, одаренной прекрасным оперным голосом была его красавица жена М. И. Волкова (Таратунина). Она понимала, каким счастьем наградила её судьба – быть женой человека волковского дара – и готова была для него на всё, вплоть до невозможного. Как-то возвратилась домой возбуждённая, с загадочно блестящими глазами. Юбка на ней странно топорщилась – оказалось, Мария, эта утонченная оперная певица, по дороге собственноручно свернула шею чужому гусю, чтобы накормить досыта мужа. Времена были голодные и холодные, художник изнурял себя за мольбертом, не заботясь о быте, жена старалась хоть как-то поддержать его силы. Понимая, насколько трудно работать мужу, держать кисть в мерзнущих руках, сорвала как-то ночью калитку с соседского забора, разобрала её на дрова, чтобы протопить печь.
Наверное, счастье молодой творческой семьи вызвало зависть богов, и нежданно безжалостная болезнь унесла вдохновительницу и берегиню художника. Они прожили вместе десять лет, дыша друг другом, поддерживая во всем. Образ этой прекрасной женщины запечатлен в портрете в волковском зале Государственного музея искусств Узбекистана.
В чёрные дни одиночества и беспросветной тоски Волков уходил на кладбище, не желая ни с кем делить своё горе. Это были его встречи с той, что оставалась в памяти живой, теплой, яркой, но вдруг превратилась в серый холмик земли, поглотившей былое счастье. Наедине с прошлым, живущим в каждой капле стынущей от боли крови, отвернувшись от предавших его небес, он замирал, обняв дорогую могилу. Близкие и друзья боялись за него.
Волков тяжело переживал утрату жены Марии – Маруси, как он называл её. Отчаяние выливалось в посвященных ей стихах.

…Мне б совсем,
с головой
закопаться в песок.
Полной горстью тоски
по утрам умываться.
…….
Каблуком раздавить
солнца цепкие пальцы
И накинуть петлю б
на пылающий день…

Спасали Александра Николаевича лишь стихи и краски. Он окунался в них, отмаливая право дышать и жить одному в магии всё новых и новых картин и звучных ритмов второго цикла стихов «Дни кочевья».

Караван III

Караваны в вихре рваном
В ржавых кружевах кружат.
Расшвыряв мешки с шафраном,
Жарко жженый жжется жар.
Караван, поднявшись рано,
Гор горбов качает ряд.
В золотых верхах барханов
Заалел зари наряд.
Каравана звон жестяный –
Хруст песков пустых пустынь.

III

Жизнь идет своим, словно выверенным свыше караванным путем, как бы прихотливо ни складывалась судьба и каким бы испытаниям ни подвергался человек.

…Мы здесь только кочевники –
Верблюд да юрта, да степь.
Горы – лучеприемники –
Земляного счастья цепь… – утверждают строки волковских стихов и картин.
Обучаясь ремеслу художника в Киеве и создавая пейзажи родного края в стиле модерн, Волков вникал в русскую живопись и иконографию, впитывал врубелевское понимание цвета и проникся свойственными этому мастеру художественными представлениями о тёмных, демонических, и светлых, духовных, основах мира. В акварели «Голгофа», небольшой картине «Демон и лик Христа», композициях «Христос в пустыне» и «Оплакивание» («Надгробный плач») он выражает идею смирения пред высшим началом, каким бы гордым и творчески свободным ни был человек.
Иконографические традиции явно проступают и в фигуративных картинах ташкентского периода с их одухотворенными старцами. Склоненные темные лики, устремленные вниз взгляды…Образы эти не столь утонченны – от них веет монументальной мощью новой эпохи и притягательной силой земли, пронизанной жгучим солнцем.
Живописная манера художника обрела в Ташкенте другие черты. Контрастные цветовые плоскости кубизма, космические символы – всё это, как и прежде, соединяется­ ­­­с европейским подходом к живописи и глубоким психологизмом. Но в картинах появляются более энергичные, вольные мазки, иная музыкально-декоративная пластика, солнечные цветовые ритмы, орнаментальность, восточный наив линий. В них живут поэтические образы его стихов: «раскаленно льется синь», «пылает солнце» и звучит «звон верблюжьих колоколов», оживает «пустыни карнавал» и «взнузданный… вихрь красок азиатских базаров», «дувалов полусон», «пиала Аллаха и кальяна дым» в молчаливом таинстве встреч в чайханах.
«Словно отлитые из золота верблюды, – пишет искусствовед Н. Апчинская в статье «Художник Александр Волков», – кажущиеся атрибутом солнца, наподобие египетских скарабеев, и ведущие их погонщики с экстатическими блаженно-отрешенными склоненными лицами образуют фриз, которым подчеркнуты и ритм движения каравана, и единство человека и природы, а сплавленные краски напоминают эмаль. …Стремясь передать сущностные закономерности жизни, он не отрывал пуповины, соединяющей его с миром конкретных вещей. В основе его самых космогонических и отвлеченно-бытийственных видений неизменно лежали образы родной земли с ее обитателями».
Еще в 1924 году он создал художественную студию при Музее искусств и за два года её работы сплотил вокруг себя молодых художников. В этот период Волков создаёт циклы работ «Горные кишлаки Ферганы», «Чайханы старого города». Человек и преобразующий землю труд влекут его к реализму.
В 1926 году жизнь Волкова вновь наполняется любовью. Встреча с Еленой Семеновной Волковой, урожденной Мельниковой (1901–1959), возвратила радость жизни. В новой семье он обретает преданную ему до последнего вздоха подругу и познаёт счастье отцовства.
Елена Семеновна была светлым гением в жизни художника. Они познакомились в трудное время его раннего вдовства в кружке рисования, который вёл Волков. Девушка преданно и верно, как и первая его жена, полюбила этого незаурядного человека. Родилась она в семье юриста Семёна Петровича Мельникова, приехавшего в Коканд с молодой женой Ольгой Францевной, профессиональным музыкантом. Дед Елены, кавалер двух Георгиевских крестов, полковник Франц Иванович Домбровский, был участником балканской кампании, сражался под Шипкой и Плевной, где пересекался со Скобелевым, заслужив его дружеское расположение. Из Коканда Мельниковы перебрались в Фергану. Глава семьи рано скончался, оставив на руках супруги дочь и двух сыновей.
Елена Мельникова в дореволюционное время успела окончить Ферганскую гимназию, увлекалась рисованием и прекрасно играла на фортепиано – родительский дом в Фергане слыл своего рода музыкальным салоном. После событий 1917 года жизнь круто переменилась, и Елена устроилась работать в детский дом – некоторые из ребят, как потом рассказывала она своим сыновьям, оказались старше неё, воспитателя-педагога.
В 1928 году у Волковых родился первенец Валерий, спустя девять лет Александр, но Елена Семёновна не оставила педагогической работы в школе для трудновоспитуемых детей – её зарплата была небольшой, но стабильной, выручая в трудные дни, которых семье выпало немало.
Природа, селения и живущие в них люди, реальность жизни и быта становятся основным лейтмотивом волковских художественных вариаций на темы народной жизни. Волков разрабатывает и применяет собственную технику темперы на растительных клеях и покрывает работы сандарачным лаком, усиливая цветовые эффекты живописи.
Его картины ярко и красочно передают общую атмосферу прошлого и его поэтическое восприятие мира не заслоняет реальности. «Посмотрите, какие лица у этих людей, какие типажи! – подчеркивает сын Александр Александрович Волков, сын художника. – Сейчас их не встретишь ни в Средней Азии, ни в России. Когда вижу документальные кинокадры или фотографии – там совсем другие люди и лица. К сожалению, такой тип ушел. Сказались, наверное, сталинские чистки».
В 1927 году Александр Николаевич вступает в Ассоциацию художников революционной России (АХРР) и принимает участие в выставке, организованной вновь созданным творческим объединением. Девять из выставленных им картин приобретает Среднеазиатский художественный музей (Государственный музей искусств Узбекистана). В этот же год он завершил работу над полотном «Чайхана с кальяном». В композиции мастерски переданы переливы шёлка национальных одежд, матовое свечение фаянсовой посуды и самоварной меди, фактура деревянных перил айвана. Наполненная перекликающимся в контрастах волковским цветом и светом, чайхана предстаёт иной реальностью, местом, где «гнездится зикр» и ведутся духовные беседы.
В следующем, 1928 году, несмотря на рождение первенца, Александр Николаевич не меняет образа жизни, творческие поездки и напряженная работа по-прежнему занимают всё его время. В 1929 году совместно с художником М. Курзиным он создаёт общество «Мастера нового Востока», продолжает преподавать вплоть до 1941 года в Ташкентском художественном техникуме и много ездит по отдаленным уголкам республики.
Близятся 30-е годы. Перед деятелями советского искусства впрямую ставятся идеологические – задачи конкретно и реально отразить социалистическую действительность. Для художника волковского дара приспособиться к этим требованиям было непросто. Он решает, «не утрачивая насыщенности тона и большой красочности, свойственной …прежним исканиям, дать простые и понятные картины, связанные с современностью». Белопенные до самого горизонта поля с пышными коробочками хлопка, распустившимися на переднем плане, портреты людей труда, масштабные панорамы колхозной жизни и строительства – все эти красочные монументальные полотна передают атмосферу, в которой люди новой страны обустраивают жизнь. Волков видел в тружениках будущее, искренне верил в него.
«Кишлаки – в них люди-дети»… близкие земле и небу в их чистоте и простоте, – это и есть для Волкова мир патриархальной национальной культуры, воплощенный в пластике восточного примитива с его глубинными тайнами.
Особого внимания заслуживает картина «Свадьба», несколько выбивающаяся из общего ряда работ.
На вытянутом прямоугольнике полотна сакральное число персонажей – двенадцать. Центральный – музыкант с сурнаем – словно ведёт остальных вперёд. Рядом с ним жених. Роза, заложенная за ухо, выделяет его из вереницы людей, со смиренным почтением ведущих к невесте юношу к таинству продолжения рода. Один из них напоминает чертами автора картины. Включение автопортрета в многофигурную композицию применялось и другими живописцами, например, Брюлловым в «Гибели Помпеи», где среди спасающихся от стихии людей мы видим фигуру самого художника: прикрываясь от обломков рушащихся зданий этюдником, он наблюдает событие изнутри. Так и в волковском полотне: он сам участник действа, но одновременно и наблюдатель, отображающий его.
Во всех картинах Волкова внутреннее свечение предметов, воздуха, духовный свет, излучаемый персонажами. Любимые цветовые решения художника – охра всех оттенков, от золотистого до густо-коричневого; эмалевой насыщенности индиго; особенный, гранатово светящийся кармин, который никому не удаётся повторить.
В 1930 году Волков вступает в Ташкентское отделение Ассоциации работников изобразительного искусства (АРИЗО). Ассоциация была организована художниками-самоучками в Самарканде в 1929 году, и объединяла около ста самаркандских и ташкентских художников, стремящихся нести искусство в массы и отражать современную жизнь. Ташкентское отделение возглавил М. И. Курзин, самаркандское – А. К. Татевосян. По инициативе АРИЗО в Самарканде возникли учебные «Экспериментально-производственные мастерские пространственных искусств».
Ташкентские члены АРИЗО – А. Н. Волков, И. И. Икрамов, В. Л. Рождественский и их коллеги занимались оформлением улиц и рабочих клубов, способствовали развитию национального изобразительного искусства и пропагандировали его.
В 1931 году художники АРИЗО участвовали в «Выставке узбекского искусства» в Москве. Но спустя год, в 1932 году, постановлением ЦК ВКП(б) ассоциация была распущена.
Параллельно с АРИЗО Волков создаёт в Ташкенте в 1931 году художественное объединение «Бригада Волкова». В него вошли У. Тансыкбаев, Н. Карахан, А. Подковыров, Ч. Ахмаров, П. Щеголев, Б. Хамдами, Ш. Хасанова и другие, а «идеологом» объединения стал журналист И. Л. Устименко (псевдоним Ирась). «Бригада» просуществовала до конца тридцатых годов, пока в стране не началась борьба с «формализмом» в искусстве.
В ту пору, бродя с этюдниками по горам и долинам, «волковцы» не подозревали, что спустя годы они, казалось бы, ученики, друзья и соратники Волкова, будут бояться не только подать руку своему вожаку и учителю, но и взглянуть ему в глаза, переходя на другую сторону улицы при встречах с Мастером, которого чиновники от идеологии и культуры осудили за «формализм» в творчестве.

IV

В тридцатые-сороковые годы прошлого столетия Александра Николаевича называли «вождём монументализма» и объединение «Бригада Волкова» во многом задавало тон в художественной жизни Ташкента.
Он привлекал к поездкам в отдаленные заповедные места молодых живописцев, брал с собою своих учеников – Хамдами, Щеголева, Калантарова и других. И семью вывозил поближе к родным для него местам.
Вот как вспоминает об этом времени старший сын Волкова, Валерий Александрович: «Восторженно сверкающие белки глаз из-под малинового платка, жгутом перетягивающего лоб, коричневое загорелое лицо – это мой отец, приехавший на велосипеде в Шахимардан, где под золотой горой мы живём в узбекском дворике.
Может быть, он волновался, как мы тут. Прошел сель, я до сих пор помню ночной гул, запах пороха от ударов глыб друг о друга. Утром во дворике обнаружили россыпь мелких камешков, но всё обошлось благополучно, и отец исчез так же быстро, как и появился.
Сейчас этот образ-воспоминание сливается у меня с автопортретами тех далёких лет. Малиновый платок, повязанный, как это делают дехкане, чтобы в глаза не лился пот, не изображён ни на одном автопортрете, но этот малиновый цвет то превращается в рубаху на одном из них, то горит краплаком в глазах. Таким подвижным, взрывчатым, читающим свои стихи, запомнили его многие. “Мой край!”– повторял он, рождённый в Фергане, влюблённый в Туркестан, с цыганской бродячей душой.
Он вечно в кочевье, в движении».
Да, именно энергичная влюблённость влекла его в дорогу. Из поездок в Шахимардан с его прозрачными горными озёрами, в Чирчик или на станцию Кадырья, с развернувшимися там крупными стройками, художники возвращались со множеством пейзажей, набросков, этюдов. Творческим результатом этих вояжей с этюдником у Волкова становились монументальные панно, триптихи на темы труда и нового быта. Именно тогда создавались полотна с простыми бытийными названиями и вовсе не простым художественным решением: «Окучка», «Красный караван», «Утро в Шахимардане», «Полдень в Шахимардане», «Девушки с хлопком», «Колхозник», «Столовая».
В этих работах проявились особенности искусства Серебряного века, в духовных началах которого Волков формировался как художник. Они проступали в свойственных его творчеству гармоничной цельности, полноте соединения красок, звуков, слов.
«Добрейшей души человек, мастер старой анималистской школы Г. Н. Карлов, друживший с художником А. Н. Волковым, – пишет в своих заметках Николай Красильников, – рассказывал, как однажды на рассвете, подъезжая к Чимгану, Александр Николаевич остановил возницу. Спрыгнул на землю. И долго шёл следом за скрипучей арбой, громко восторгаясь вслух:
– Горы, горы! Это… это – музыка, симфония в камне, остановленная Создателем. Прислушайтесь, как поют эти зубчатые линии! Сколько в них пластичности, движения…
Так мог увидеть только большой художник и чистой души человек. Хотя в то памятное утро горы безмолвствовали, как сто и тысячу лет назад…»
Цвет и звук художник понимал как высшую гармонию, но воспринимал их чувственно, передавая и в изобразительной пластике, и в звучании слова. В его полотнах всегда ощутим ритм, в поэтических композициях слышны голоса ветра и воды, звон металла на стройках, удары кетменя о землю, шаг человека.
Пейзаж в картинах Волкова с годами обретает всё большую медитативную сдержанность. Но каким бы земным, связанным с каждодневной народной жизнью, ни был сюжет его работ, в них прочитывался строй высоких общечеловеческих идей и духовных исканий художника.
В те, еще не омраченные чумой террора и фашизма годы, в Узбекистане собралось соцветие художников, которые в будущем составят славу русского авангарда, взросшего на почве Средней Азии – А. Волков, А. Николаев (Усто Мумин), В. Рождественский, В. Курзин, Н. Кашина, Л. Бурэ, В. Карахан и др.
Талантливые и молодые, они не чуждались радостей жизни и соответствующего им времяпрепровождения. «Раз в месяц, – читаем в одной из историй, опубликованных в газете “Правда Востока” Николаем Красильниковым (17 января 2001), – жаждая общения, живописцы устраивали шумные “капустники”. Собирались обычно у художника И. Казакова. Он жил в центре тогдашнего Ташкента на улице Пушкинской. Однажды, поспешая на очередной “капустник”, художник Г. Карлов столкнулся на улице нос к носу с Волковым.
– Что-то вы, Александр Николаевич, обходите стороной наше общество. Не посещаете “капустников”, – упрекнул коллегу Г. Карлов.
– Неохота, – обронил А. Волков.
– Интересно, что вас не устраивает? – удивился Г. Карлов.
Александр Николаевич, выхватив цепким взглядом за полой пиджака Карлова четвертную бутылку с водкой, улыбнулся:
– А то и не устраивает, что вы собираетесь в три с четвертью, а в двенадцать без четверти расходитесь… А это не входит в мои планы!»
«Мой шаг – к земле, всегда – к земле, всегда широк и беспределен», – писал А. Волков в одном из своих стихотворений. Но время не сулило особой свободы и размаха. Постановлением ЦК ВКП (б) от 23 апреля 1932 года «О перестройке литературно-художественных организаций» в СССР образовали единый Союз художников с отделениями во всех республиках. Хочешь не хочешь, в него следовало вступить, невзирая на различие убеждений и устремлений. Был определен перечень тем и сюжетов для разработки в изобразительном искусстве: подвиги красноармейцев и будни Красной Армии, борьба с националистическими группами (в Азии их называли басмачами), раскрепощение женщины, колхозное строительство, индустриализация, ударный труд – воспевание романтики борьбы и тяжелой работы во имя нового прекрасного мира.
В начале тридцатых годов Волков, искренне увлеченный размахом индустриального строительства и перемен, создаёт монументальные полотна, главными героями которых становятся рабочие, колхозники, приметы нового времени. Но в его картинах, кроме мощи преобразований в жизни и в характерах простых людей, позднее усмотрят негативное отражение реальности, в которой действительно далеко не всё было так благополучно и оптимистично. В красках, композиции, фигурах чувствовалось внутреннее напряжение, виден был тяжелый труд героев. Неоспоримое мастерство и талант не позволяли художнику ограничиваться ура-плакатностью и вольно или невольно вскрывали более глубокие пласты жизни.
Эти картины с простыми названиями ныне хранятся в музейных и частных собраниях: «Кирпичный завод», «Стройка кирпичного завода», «На стройке», «Строители Ферганского канала», «Штурм бездорожья», «Окучка хлопка», «Первый курултай». Казалось бы, в них всё та же тема созидания, к которой он обращался в 20-е годы, но нечто новое появляется в персонажах, пластике, ритме, красках, по-прежнему звучных и выразительных, но с новой, пока не явно прочитываемой, условностью.
В 1934 году Волков вновь едет в Москву для участия в выставке художников Узбекистана в Государственном музее искусств народов Востока (ГМИНВ). Одну из представленных им в экспозиции работ приобретает Государственная Третьяковская Галерея, три – ГМИНВ.
Он, безусловно, не мог не видеть неоднозначности перемен в жизни. Из страны были выдворены едва ли не лучшие ученые, писатели, художники, артисты. Из оставшихся – кто погиб, кто ушел в интеллектуальное и творческое подполье. Разрушались или приходили в запустение многие памятники зодчества, уничтожались храмы и монастыри с их бесценными библиотеками и произведениями искусства. В 30-е годы Москва утратила Храм Христа Спасителя, Сухареву башню и Чудов монастырь в Кремле. Но он видел также развитие здравоохранения, борьбу с беспризорностью и безграмотностью, когда ставилось на государственную основу начальное, среднее, профессиональное и высшее образование, был создан Всесоюзный комитет по делам высшего образования. В то же время унификация – организационная, идеологическая и стилистическая – охватила все сферы жизни, включая творчество, которое по природе своей не может быть стандартизировано.
Его величество единообразие стало главным направлением в искусстве после дискуссии о формализме, которая прошла в 1936 году в творческих союзах и на страницах центральной печати. Инициированная партийными кругами, дискуссия вылилась в погром символистов, импрессионистов, имажинистов и футуристов, привела к провозглашению единого художественного направления и творческого метода в искусстве – социалистического реализма.
На страницах газет замелькали заголовки: «Сумбур вместо музыки», «Балетная фальшь», «О художниках-пачкунах». Несогласные с официальной доктриной деятели искусства подвергались обструкции и репрессиям. Типичные характеры в типических обстоятельствах на фоне трудового энтузиазма, воспитательная функция искусства по нормам коммунистической морали, соответствие произведений идеям вождей большевизма – таковы были требования к создаваемым произведениям.
Ни талант, ни добросовестная служба порою не спасали творческую и научную интеллигенцию. Разоблачение «вредительских контрреволюционных организаций», первые политические процессы в СССР («Шахтинское дело», процесс «Промпартии»), разжигание, мягко выражаясь, недоверия к интеллигентам, подавление свободной мысли наэлектризовывало сам воздух, которым дышали массы. Культ личности Сталина подходил к апогею. Правда, и в этих условиях создавались талантливые произведения (Петров-Водкин, Кончаловский, Дейнека, Сарьян, художники, нашедшие приют в Узбекистане). Но и в удалении от центра не у всех художников хватало сил, стойкости и здоровья выдерживать усиливающееся давление и ограничения, налагаемые на свободное творчество партийно-чиновничьим аппаратом. Был репрессирован Курзин, отошел от творчества и покинул Ташкент Щеголев, уничтожил свои картины Калантаров – один из многообещающих учеников Волкова.
По отношению к «вождю монументализма», чьё имя в Ташкенте в те годы было овеяно легендами, партийные чиновники до времени ограничивались «проработками», и он оставался во многом самым свободным в самовыражении из собратьев по цеху. К тому же, в 1934 году на выставке советского искусства в Филадельфии состоялось первое представление творчества Волкова за рубежом. Его картина «Утро в Шахимардане», пройдя строгий отбор, была включена в этот громкий официальный показ талантов в заокеанской державе.

V

Дискуссии о формализме и погром авангардистов в 1936 году прокатились по всем республикам и завершились постановлением о едином художественном направлении и единственно правильном творческом методе – социалистическом реализме. О свободе самовыражения следовало забыть – творчество безоговорочно вступало на службу идеологии.
Волков с его исканиями и многогранностью не укладывался в прокрустово ложе официально учреждённого направления. Спасала работа в детской художественной студии и организованном им национальном классе в Ташкентском художественном училище.
Именно тогда было положено начало созданию серии «Детский примитив». Картины, выполненные в стиле неопримитивизма, в пластике и красках отличаются радостно-детским мироощущением.
В этом направлении написаны акварели «Женщины на окучке хлопка», «Женщины на сельхозработах», «Пейзаж в предгорьях» (хранятся в Государственном музее изобразительных искусств в Ташкенте), гуаши «За водой» и «Деревья над рекой», включённые в серию «Детский примитив» (хранятся в фондах Государственной Третьяковской галереи).
Пишет в это время Волков и портреты. Об одном из них – «Портрете Е. С.  Волковой-Мельниковой», жены художника, рассказывает его младший сын, Александр Александрович: «Портрет мамы написан в плотной живописной манере, напоминающей испанскую суровую живопись. Когда я был в Мадриде в музее Прадо, в залах Гойи, там, где его знаменитые “махи” и портреты светских красавиц, я мысленно представлял выставленным в этом зале портрет мамы 1936 года и, клянусь, он выдержал бы соседство с этими картинами как по красоте и силе живописи, так и по красоте персонажа. Близок по духу этой картине “Автопортрет” отца, написанный в 1936 году».
«Несмотря на все сложности творческой жизни в сталинскую эпоху, – пишет в статье “Александр Волков и его живописное наследие” Джон Боулт, американский славист и искусствовед, исследователь русского авангарда, – Волков всегда стремился сберечь “магический кристалл вдохновения”. Он никогда не отрекался от местной традиции и национальной идентичности, пытаясь обрести контакт с высшей силой, способной побороть рутину ежедневного существования, и так и не подчинил себя единой доктрине, будь она христианская, мусульманская или коммунистическая. …В 40-е годы Волков обращается к “нейтральному” пейзажу, т. е. пейзажу, как музыкальной партитуре – мелодичной и лирической, свободной от политической и социальной составляющей».

В 1939–1940 годы А. Волков создаёт полотна «Изумрудная чайхана», «Ташкент осенью», которые хранятся в Государственной Третьяковской галерее, серию полотен «Огородные тупики», картины «Возвращение с работы», «Четыре фигуры в саду».
Начался июнь 1941 года. На исходе лета Александр Николаевич должен был отметить своё 55-летие и, возможно, готовился к новой выставке. Но 22 июня грянула война. Все, кто подлежал призыву, ушли на фронт. По улице, где стоял дом Волковых, тянулись караваны: верблюды с накинутыми на них коврами, покачиваясь, везли женщин с детьми и немудреный скарб, рядом шли старики.
А из Ташкента шли и шли на запад эшелоны. Только с ноября 1941 года по март 1942-го Узбекистан отправил на войну девять стрелковых и пять кавалеристских дивизий. В Ташкент и другие города эвакуировали крупные российские заводы, с ними прибыли специалисты и рабочие, которые тут же под открытым небом разворачивали цеха и начинали выпускать продукцию для фронта. В Ташкенте и Ташкентской области разместили 55 предприятий. Нехватку рабочих рук восполняли за счет местных стариков, женщин, подростков. Рабочий день длился 13-15 часов, за опоздание или самовольный уход с работы можно было получить срок от пяти до восьми лет. О каком, казалось бы, творчестве можно было думать в такое время?
И всё же научная и культурная жизнь в узбекской столице не угасла. Сюда эвакуировали видных российских ученых, литераторов, артистов, музыкантов. Работали театры, на студии «Узбекфильм» выпускалась документальная кинохроника, необходимая для поддержания духа солдат на передовой и людей в тылу. Лозунг «Все для фронта, всё для победы» стал принципом жизни, и в помощь фронту узбекистанцы внесли в Фонд обороны более 650 млн. рублей наличными, 22 млн. рублей облигациями госзайма, сдали 55 килограммов драгоценностей. И, что нельзя забыть, безвозмездно делили кров и хлеб с эвакуированными с оккупированных гитлеровцами территорий людьми самых разных национальностей.
Волков не подлежал призыву по возрасту, но разве мог он спокойно сидеть в мастерской в военное время? Как только стали прибывать первые эшелоны, он встречал на вокзале эвакуированных, помогал семьям художников. Младший сын Александра Николаевича вспоминает, как отец отправился на вокзал встречать эшелон из Мос­квы и вернулся с целой группой художников. В двухкомнатной квартире, в которой Волков жил с 1916 года, было тесно, и художник еще до войны построил во дворе довольно просторную мастерскую – в ней работал и хранил полотна. Но в первые же месяцы войны поселил туда эвакуированного в Ташкент скульптора Дмитрия Шварца с женой и сынишкой. Вскоре мастерская заполнилась скульптурными каркасами. Маленький Саша Волков с любопытством заглядывал в неё, ему нравилось таинство создания объёмных фигурок, привлекал запах глины и сырого гипса. Не эти ли детские впечатления привели его позднее к увлечению скульптурой?
После Шварца в мастерской поселился венгр – искусствовед Дурас, потом – художница Короткова, их сменили другие. Летом эвакуированные жили прямо во дворах.
В честь 55-летия к концу 1941 года А. Волкову присвоили звание Заслуженного деятеля искусств, которое, по справедливости, давно ему полагалось. С передовой приходили тревожные вести, в Ташкент непрерывно поступали раненые с фронтов. Желая как-то скрасить их пребывание в госпитале, Волков решил разместить в палатах свои картины. После войны хотел забрать назад, но картин в госпитале не нашёл – они исчезли бесследно.
Война затянулась на долгие четыре года, губительный для искусства идеологический и эстетический контроль несколько ослаб, в Ташкенте сложилась атмосфера относительной творческой свободы. Эвакуация помогла выжить многим из известных деятелей культуры, они получали комнаты для проживания, продуктовые пайки, прибывших с ними детей лечили в санаториях.
Неподалёку от дома Волковых находился Еврейский театр (ГОСЕТ), которым руководил Михоэлс. О преуспевающем Московском еврейском государственном театре, разместившемся на время оккупации в Ташкенте, пишет в одной из своих статей в июне 1942 года драматург ГОСЕТа, фольклорист и критик Иехезкель Добрушин.
Частенько заглядывал к Волкову главный художник ГОСЕТа Александр Григорьевич Тышлер.
Кроме Еврейского театра, в Ташкент был эвакуирован Театр Ленинского комсомола, дававщий спектакли. Несмотря на трудности, в столице открыли Дом детского творчества с художественным, поэтическим и другими кружками, где проводились выставки детского изобразительного творчества.

VI

Выставку изобразительного искусства в Доме детского творчества почтили вниманием Анна Ахматова, Михоэлс, Эфрос и другие деятели культуры и искусства, здесь была представлена и работа Валерия Волкова, первенца Александра Николаевича. К началу войны мальчику едва исполнилось тринадцать. В семье подрастал еще и четырехлетний младший сын, названный в честь отца Александром.
Жили Волковы на улице Советской, бывшей Садовой. Наискосок от их дома стоял старинный особняк купцов Вадьяевых (до революции его арендовало Гражданское общественное собрание). В здании проходили форумы и съезды, действовал театр оперетты, затем кинотеатр, получивший в юбилейном для комсомола 1948 году название «30 лет ВЛКСМ». Здесь сконцентрировалась особая энергетика, её можно почувствовать и сегодня, зная историю улицы (ныне это улица Узбекистон овози).
Младший сын Волкова Александр Александрович, тоже художник, в 2014 году во время очередного посещения родного города пригласил на прогулку по дорогим его памяти местам. Молча постоял на месте родительского дома, поздоровался со знакомыми с детства деревьями. Заговорил, сдерживая волнение:
– Мы жили на Садовой-Советской, в доме номер 10. Улица начиналась от Хорезмской и тянулась между Пушкинской и Маркса до самого зоопарка. Застроена была одноэтажными домами из сырцового кирпича, с толстыми стенами, спасавшими от жары и холода, – их когда-то сложили военные саперы. Каждый дом имел свое лицо. Парадные, выходившие на улицу, украшали козырьки с чугунными витыми решетками.
Воспоминания убеленного сединами художника рождали зримые картины: тихая, тенистая, вымощенная булыжником улица, на которую выходили окна квартиры Волковых, общий двор с отдельным входом для каждого с огороженным маленьким палисадником, спасавшим жильцов от зноя. В палисадниках, за сколоченными из досок столами пили чай, готовили еду, летом спали под открытым небом. Александр Николаевич своими руками соорудил у входа небольшую террасу, и до поздней осени семья на ней завтракала. Напротив, на террасе с левой стороны двора, пил чай профессор Фёдор Фёдорович Детенгофф. Знаменитый сосед частенько помогал консультациями, когда у Волковых болели дети, и Александр Николаевич написал в подарок знаменитому медику его портрет в серебристых тонах.
Мы, жившие в доме ребята, носились по двору и улице босиком, в сатиновых трусах, с наслаждением гоняя мяч на обочинах, свободных от камня, и поднимая клубы светлой и легкой, как пудра, пыли. Тротуары, выложенные кирпичом, от дороги отделяли поросшие зеленой травой арыки, густо обсаженные деревьями. По утрам и вечерам дорогу и тротуар поливали, зачерпывая ведром прямо из арыков. Пыль прибивалась, и воздух в жаркие дни на короткое время пропитывался влажным и терпким запахом мокрой лессовой почвы, незабываемым для тех, кто вырос на этой земле.
– Хорошо помню, – всматривался в прошлое Александр Александрович, – как во время войны по нашей улице неторопливо и величаво проходили верблюды, катились арбы, на которых сидели семьи кочевников. Кто они, почему шли через город – не знаю. Долгими зимними вечерами, засветив коптилку, отец рассказывал о своих удивительных странствиях, рыбалке, охоте. Эти рассказы рождали в моей детской душе жажду путешествий. В хорошую погоду с дороги, над которой шатром сходились кроны деревьев, видны были горы, возвышавшиеся тонкой голубой полоской над аркой зоопарка. Они влекли своей красотой и загадочностью.
Встретился с горами по-настоящему я только лет в 12-13. Вблизи они утратили голубизну и оказались каменными, серыми. Местами покрытые травой и деревьями, горы зеленели склонами с рыжими или черными скалами, меж которых струилась голубая речушка. Дальше, в сизой дымке, поднимались другие вершины. И я понял: они – мечта, а рядом – реальность. Так я впервые познал философию жизни и навсегда влюбился в Бричмуллу, Чимган, Нанай, Богустан и другие горные поселки. Немало поездив по миру, до сих пор считаю горы под Ташкентом самыми прекрасными. Храню в памяти много ярких картин, мысленно отправляюсь в эти края в своих работах.
Одноэтажных жилых домов на прежней улице не осталось. Сохранились лишь некоторые из деревьев, росшие под окнами квартиры Волковых, и могучий дуб в самом начале улицы.
Прислонясь к его стволу, Александр Николаевич, скрестив на груди руки и крепко расставив ноги, часто стоял в трудные для него 40-50 годы. В проёме дороги, направленной к юго-востоку, видны были горы, и он, исходивший их в молодости вдоль и поперёк, безмолвно смотрел на далекий горизонт, чувствуя за спиной, будто в морщинах, шершавую кору. Подняв голову к солнцу, спрашивал сына Сашу:
– Ты можешь смотреть на солнце?
Сын пытался взглянуть на слепящий диск – не получалось, слезились глаза.
– А я могу, – уверенно говорил Александр Николаевич, и это еще больше убеждало мальчика в исключительных способностях отца.
Сентябрь в пору нашей с А. А. Волковым прогулки перевалил за середину, и когда сын художника подошел к дубу, решив погладить ствол, в его раскрытую ладонь вдруг упал с высоты жёлудь с матово-коричневыми боками и светлой крышечкой. Крышечка напомнила берет, который носил в прошлом отец-художник. Дуб не забыл о былых временах и словно прислал сыну привет от отца.
Люди беспамятнее деревьев. Со дня рождения Волкова прошло 130 лет. Но в Ташкенте в юбилейный, 2016 год, словно забыли о круглой дате. А ведь в Государственном музее искусств Узбекистана хранится более сотни полотен и рисунков художника, есть и книги с полным обзором его жизни и творчества, подаренные семьей Волковых.

VII

«Он смотрит на меня добрые полвека. Я помню, как отец писал этот портрет. На обороте: “Мне 60 лет. А Волков”, – говорит старший сын художника – живописец, график, искусствовед Валерий Александрович Волков. – Я уже намного старше отца, но продолжаю советоваться с ним, всегда думаю, как бы поступил отец – решение приходит само собой. Многие испытали его благотворное влияние, ведь он не только известнейший мастер “Гранатовой чайханы” и “караванов”, которые разбрелись теперь по музеям, но и пример честности и беззаветного служения искусству».
Всмотритесь в автопортреты Волкова, как когда-то сам художник, сидя за мольбертом, вглядывался в обрамлённое красным деревом небольшое старинное зеркало. Он часто писал свои портреты, они сродни философским размышлениям, и в каком бы конце зала ни стоял зритель, он ловит обращенный к нему с картины взгляд.
Послевоенный 1946 год. Ещё не угасло эхо войны, не демобилизованы сотни тысяч советских солдат и офицеров, но жизнь возвращается в мирное русло. Волков преподаёт в художественном училище; ему под 60, здоровье подорвано, и он не может, как прежде, возглавлять пленэрные походы и поездки. Прямой и бескомпромиссный, не способный к лицемерию, он по-прежнему твёрдо придерживается своих принципов и без дипломатических экивоков оценивает работы коллег и учеников. Не все сносили его суждения и выдерживали энергию его духа, верность убеждениям.
Свобода творчества становилась всё более рискованным делом, ученики и соратники по «Бригаде Волкова» стали понемногу отходить от своего наставника. Верным оставался лишь Николай Карахан – он брал на себя труд вытребовать учителю в Союзе художников ордер на уголь, выбить материальную помощь на лечение, заглядывал к нему в самые трудные годы.
На Всесоюзной художественной выставке, которая открылась 19 января 1946 г. в Государственной Третьяковской галерее в Москве, среди полутора тысяч экспонатов обратила на себя внимание картина Волкова «Натюрморт». Это был последний показ его работ, после чего на долгие десять лет – ни одной выставки. Не потому, что не творил – не звали.
В творческой среде во все века существовала конкуренция, но, как ни грустно, кроме здорового соперничества существовала и продолжает жить элементарная зависть. Стоит приподняться над общим уровнем или заявить право на свободу самовыражения – можно угодить в изгои. Прокрустово ложе идеологических установок и негласный титул «белой вороны» на годы закроют двери фортуне и доступ к положенным правам, не говоря уже о привилегиях и благах.
Волков всегда отличался смелостью творческих поисков, внешним обликом и даже манерой одеваться. Спартанско-футуристический вид Волкова шокировал тех, кто не знал его близко. Во многих отношениях он слыл человеком неудобным. Несмотря на возраст и заслуги в подготовке молодых мастеров изобразительного искусства, его обходят в присуждении звания Народного художника. Тем не менее, роль и положение Александра Николаевича еще значительны, и пока не отбыли из Ташкента российские художники, эвакуированные в Узбекистан в военное лихолетье, у него оставались авторитет и поддержка в профессиональной среде. По рекомендации российских корифеев изобразительного искусства (Фаворского, Тышлера и других) к 60-летию со дня рождения Волкову наконец присваивают звание Народного художника Узбекистана и вручают медаль «За трудовую доблесть».
К церемонии вручения звания Александру Николаевичу посоветовали сменить гардероб. Он отказался, сказав, что скорее не пойдёт на торжество, нежели изменит свой облик. Но заслуженной наградой гордился.
Изучая творчество Волкова, сталкиваешься с понятием «космополит». Но так ли это? Он знал и ценил мировую культуру, разделял идеи разума и всемирного единения, воплощая их в братстве с многонациональным народом края, в котором жил и творил. Не замыкался в рамках классовой борьбы или национализма. С точки зрения утвердившейся в СССР в то время борьбы с космополитизмом, всё это могло представлять угрозу пролетарской культуре, как бы алогично сие ни звучало. На столах партийных и карательных органов росла стопка доносов на Волкова. Но ни у кого из следователей не поднялась рука подписать против него какое бы то ни было обвинение. Да, вызывали «куда следует», беседовали, но к «врагам народа» причислить не решились.
Однако некоторые из собратьев Волкова по цеху художников, воинствующие борцы с инакомыслием с упоением набросились на него после Постановления ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года «О журналах “Звезда” и “Ленинград”». В стране развернулась горячечная борьба с писателями, художниками, композиторами, театральными деятелями, в творчестве которых усмотрели «пошлый пасквиль на советский быт и советских людей», формализм или упадничество. Закрывались некоторые из музеев и театров, в искусстве стали преобладать технически, может быть, и грамотные, но малохудожественные, конъюнктурные произведения, не отражавшие самое ценное в искусстве – личностное отношение создателей к своему творению. На Волкова посыпались упреки в формализме, в искажении образов тружеников на его полотнах. В мощи монументальных фигур видели огрубление, в правдивой передаче состояния занятых тяжелым трудом людей – клевету на советскую действительность.
От несправедливости общества по отношению к творцам, казалось, содрогнулась сама земля. В ночь со 2 на 3 ноября 1946 года в Ташкенте произошло землетрясение, о котором почему-то мало кто в наши дни слышал. О нём не принято вспоминать, хотя город подвергся разрушениям, вероятно, были и жертвы. О случившемся в тот год стихийном бедствии младший сын Волкова Александр Александрович вспоминает:
– Да, я хорошо запомнил землетрясение, мне в ту пору шел десятый год. Проснулся от скрежета. Отец спешно выпроводил нас на улицу. «Волик, заверни Сашку в одеяло, чтобы не простудился», – велел он восемнадцатилетнему Валерию, и брат вынес меня прямо в одеяле. Во дворе толпились выбежавшие полуодетыми, как и мы, соседи. Отец долго не выходил: собирал паспорта, метрики. Чудом не поплатился за это. Стены ходуном ходили, рядом с ним с потолка упал увесистый кусок карниза. Прихватив документы, отец спокойно вышел во двор. Во все трудные минуты жизни отец был очень собран и готов к отражению нападения, даже физическому – такое, признавался, тоже случалось с ним в молодости.
Мы со всеми соседями оставались во дворе всю ночь. В начале ноября было ­довольно прохладно, и с рассветом люди потянулись под крыши своих устоявших, но поврежденных землетрясением домов. Какие-то здания были полностью разрушены. Позже узнали, что в эпицентре землетрясения – в 200 километрах от Ташкента, в горах Киргизии – сила толчка была более 10 баллов, в Ташкенте достигала 7-8. Года четыре толчки в эпицентре периодически повторялись, но ташкентцы их практически не ощущали. Потом земля успокоилась, трещины в стенах и потолках замазали.
Двадцать лет спустя, когда родителей уже не было живых, наш дом вновь испытал на себе мощь подземной стихии.
Раскол в творческой среде продолжался. Художник был вынужден уйти из училища и со всех постов в Союзе художников Узбекистана, оставшись могучим, но одиноким деревом. Полотна Волкова постепенно исчезли из музейных экспозиций. В конце 40-х годов прошлого века все они, за исключением приобретенных музеями, делили кров вместе с семьей художника. Сотни холстов, рисунков… Часть была в мастерской – сейчас ее назвали бы сараем.
Саша видел, что отец не бывает на работе, в дом перестали приходить художники, ученики, бывавшие у них некогда в гостях люди переходят на другую сторону улицы. Рука отца при этом чуть крепче сжималась на его плече, да тяжелее становился шаг.
«Вот будет у отца выставка, – думал он, – придёт на неё товарищ Сталин, увидит папины работы (отец великий художник, я это точно знаю!) и оценит его творчество по достоинству. Все враги будут повержены!»
Саша не знал, какое счастье, что великий вождь не видел картин отца. Приди Сталин на выставку, дело имело бы совсем другой финал, чем представлялось ему в мечтах. Он не догадывался, какие неожиданные повороты порою может делать жизнь – детская фантазия представить их не в силах. Спустя годы Александр Александрович увидит, как президенты двух родных для него стран, стоя у картины «Арба» из коллекции нукусского музея, внимательно слушают рассказ о творчестве её автора. Видя, с какой гордостью говорят о его отце, он будет думать о нелегкой судьбе художника, о годах унижения, которые тот пережил, не изменив себе.
– Как несправедливы бывают современники к тем, кого в последующем сочтут гениями, – сокрушается Александр Александрович. – Возможно, рядом с нами творят талантливейшие люди, в силу своей одаренности и нестандартности не до конца понятые нами. Помнится, отец говорил, что хотел бы жить в обществе, построенном на свободе слова, творчества и свободе торговли. Он обсуждал с нами разные вопросы, приучая задумываться и находить ответы. Мы рано узнали от него о судьбе художника и сложностях общественной жизни. Это были очень серьезные разговоры. Отец вёл записи. И в одной из них, датированной 1946 годом, записал мои слова, сказанные ему: «Не сдавайся, будем есть сухой хлеб, но ты пиши свои картины».

VIII

Круты повороты судьбы художника и его творений: были испытания «огнём и водой», славой, забвением… И прижизненным воскрешением в «оттепель» – грандиозной персональной выставкой в честь 70-летия.
Спустя год с небольшим после юбилейной выставки он простится с Ташкентом навеки. Новым поколениям «свободы медный стон», звучащий в картинах художника, откроется в последующих коллективных и персональных экспозициях в разных городах и странах.
Весной 2017 года работы Волкова станут стержнем живописного раздела выставки «Сокровища Нукуса» в Государственном музее изобразительных искусств имени Пушкина. Выставку ждали лет десять, подготовили в кратчайшие сроки, приурочив к первому официальному визиту президента Узбекистана в Россию.
Проект поразил сокровищами, бережно собранными и сохранёнными в Средней Азии русским художником и коллекционером, заслуженным деятелем культуры Республики Узбекистан Игорем Савицким, чьё имя носит созданный благодаря его инициативе и подвижничеству Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан. Реестр произведений живописи в этом собрании открывает картина А. Н. Волкова, отданная в музей по просьбе Савицкого старшим сыном художника Валерием, который первым откликнулся на призыв собрать в Нукусе произведения художников XX века.
Четырнадцать волковских работ, представленных на выставке, позволили вкратце проследить ретроспективу творчества художника и наглядно продемонстрировали основополагающую роль живописца в развитии «туркестанского авангарда» и станкового изобразительного искусства в Средней Азии. Мастер «Гранатовой чайханы» в 20-30 годы открыл для молодых туркестанских художников основы художественного творчества и, вдохновленный пафосом создания нового изобразительного языка, помог каждому из молодых собратьев, объединенных «Бригадой Волкова», найти путь в живописи и свои визуальные средства. Об этом говорили президент Государственного музея изобразительных искусств имени Пушкина Ирина Антонова и куратор выставки Анна Чудецкая в документальной программе о «Сокровищах Нукуса», показанной на канале «Культура». Они обратили внимание, что еще в ранних пейзажах 1915 года Волков относится к цвету как «переливающейся драгоценности», что молодых туркестанских художников привлекали личность мастера и свойственная ему энергия. Он же, поставив себе задачу расширить творческие возможности местных живописцев, стал «центром движения по созданию нового, станкового искусства в Средней Азии».
Экспозиция волковских работ на выставке пунктирно обозначила и вехи его собственного художественного развития: от витражных, насыщенных светом графичных композиций с их декоративным изобразительным строем, к условному, обобщённому изобразительному языку. Ритмика этих работ создаёт общую мелодию – композиционно, в образах, в цвете, и она понятна человеку, который живёт и трудится на земле.  С точки зрения современных российских искусствоведов, Волкову приходилось «учитывать традиционную склонность декоративного искусства Средней Азии к многоцветию, узорчатости, орнаменталистике». Но, на наш взгляд, эту специфику он впитал с рождения, она была близка, понятна и органична его художественному восприятию – в ней не было и тени надуманности, стилизации, конъюнктурности.
Волков чувствовал масштабы времени, в котором жил, они увлекали и вдохновляли его. Недаром картину «Выход бригады в поле» искусствоведы сравнивают с монументальной живописью Мексики.
Он всегда жил, как писал: не изменяя своим принципам. Наступила осень 1947 года. В Ташкенте организовали выставку «30 лет Октября» с официальным, как было в то время принято, обсуждением в Союзе художников. Следуя идеологическим установкам, Виктор Уфимцев, член правления Союза художников Узбекистана, в своём выступлении бросает в адрес Александра Николаевича: «Волков по-прежнему не изучает жизнь, а продолжает её выдумывать, сидя дома. Этот основной недостаток мешает художнику…»
Проходит год, и на собрании Союза художников вновь звучит «обличение», на этот раз из уст никому ныне не известного И. В. Ужинского, имя которого сохранила стенограмма общего собрании Союза художников: Волков «…и не думал отходить от формализма. С 1934 года – ни одной темы, написанной Волковым». В зале, где сидело немало учеников художника, прозвучали… аплодисменты! И ни единого голоса в поддержку. Так же безмолвствовали коллеги и ученики, когда со стен музея искусств снимали картины Волкова или обходили мастера заказами.
В семье, которая жила более чем скромно, подрастали сыновья. Старший Валерий с детства занимался в изокружке у отца и в 1947 году окончил Республиканское художественное училище, поступив после его окончания на искусствоведческое отделение университета. В студенчестве занятий живописью не оставлял. Находил время и для младшего брата Саши: читал ему книги, мастерил игрушки, водил в школу, защищал от обидчиков.
Александр Александрович (младший сын Саша) рассказывает, что в детстве не был настолько дисциплинированным и погружённым во внутреннюю творческую жизнь, как старший брат Валерий, которого с самого раннего возраста невозможно было оторвать от холста и красок. Он проходил Свои университеты на улице, где постиг негласный кодекс мужской чести. Матери недосуг было следить за его учёбой: работа в школе и домашние хлопоты занимали всё время, она, поддерживая мужа, не обременяла его никакими хозяйственными просьбами, вспоминают сыновья, – его делом было писать картины. Работал он молча, вкладывая в каждый мазок энергию мыслей и чувств. Не хватало красок, холстов, и он использовал любой кусок картона, фанеру, бумагу. Сидя на своем «ботике» – сколоченной когда-то собственноручно крошечной террасе – подолгу смотрел на деревья, наблюдал природу.
Поступив в университет, Валерий перебрался в отцовскую мастерскую, которая стала своеобразным клубом, объединившим творческую молодежь Ташкента.  Друзья Валерия отдавали должное таланту Александра Николаевича. Будущие искусствоведы, журналисты и поэты, режиссёры и архитекторы понимали значимость его творчества и по возможности публиковали о работах художника заметки в газетах и журналах.

IX

Фронтовиков, вернувшихся после Победы героями, назначали на руководящие посты в самых разных сферах деятельности. Главой творческого Союза художников после войны стал Самиг Абдуллаев, выходец из дехкан Сырдарьинской области. Ровесник революции, он имел за спиной семилетку и Ташкентское художественное училище. На войне за ратный подвиг получил звание Героя Советского Союза и чин старшины. В течение 10 лет возглавлял Союз художников Узбекистана, в 1956 году был переведён на должность директора Государственного музея искусств Узбекистана. Мог ли он грудью встать на защиту авангардного творчества, которое просматривалось в каждом мазке волковской кисти даже в самых его реалистических работах?
Волкова отталкивала удушающая атмосфера, царящая в творческом союзе, к тому же подводило здоровье, подорванное хронической болезнью. В один из дней он обращается к старшему сыну:
– Знаешь, я больше не могу ходить в Союз художников. Поручаю тебе отстаивать моё творчество.
Просьбу отца Валерий принял как завет, позднее к поддержке творчества Волкова-старшего присоединится и младший сын.
В этот период в изобразительном искусстве властвует социалистический реализм. Жанровые фигуративные картины доходчиво рассказывают о судьбах советских людей, их характерах и образе жизни. Фишками художественного стиля становятся индивидуальная характеристика героев, точная проработка деталей, их смысловое значение. Темы военной истории и производства обретают повествовательный характер, хотя не отвергается и монументально-эпическая проработка. На гребне волны – мажорная живопись о тружениках полей, их терпении и стойкости, поэтические откровения на тему слияния человека и родной земли, перемена в судьбах советских народов. В моду входят групповые портреты, отражающие, по мнению идеологов, коллективизм советского строя. При создании многофигурных полотен [«Передовые люди Москвы в Кремле» (1949) и «Заседание президиума Академии наук СССР» (1951)] практиковалось «бригадное» творчество, к которому привлекали молодых художников. Определяющим эти веяния были и в Узбекистане: «”Групповой портрет деятелей культуры и искусства Узбекистана”, к чести художника, выполнен с большим мастерством» – пишет Ю. Елизаров.
Идейно-образное содержание картин, эпизоды жизни современников ценились выше колористических и композиционных изысков. Эталоном советской живописи считалось творчество А. М. Герасимова – лауреата четырёх Сталинских премий, Первого президента Академии художеств СССР (1947–1957), большая часть работ которого была посвящена советской и партийной истории. Как-то Урал Тансыкбаев, ­начинавший свой путь в «Бригаде Волкова», приехал из Москвы, где он делал росписи на ВДНХ. Заглянул в дом Волковых, где раньше бывал часто, и рассказал о своих успехах.
– Урал, а как вы относитесь к живописи Герасимова? – спросил Александр Николаевич.
Тансыкбаев уклонился от прямого ответа, он к тому времени и сам начал писать парадные пейзажи, чего никогда не позволял себе Волков.
Правда, во время войны художник написал портрет Сталина, изобразив вождя в солдатской шинели на трибуне Мавзолея. Но волковский образ вождя не вписывался в официальную «иконографию», в нём не было ничего от верноподданнически приглаженных портретов партийных деятелей.
– В 1945 году на выставке в ОДО среди других работ отца был представлен и этот портрет, – рассказывает Волков-младший. – Перед самым открытием выставку посетила комиссия. Устроители подвели высоких гостей к портрету Сталина, предвкушая разгромную отповедь автору, который посмел, как они считали, исказить образ вождя. И тут случилось неожиданное. В комиссии был (или возглавлял её) генерал Петров – командующий войсками Туркестанского военного округа. В годы войны он прославился как участник обороны Севастополя. Увидев картину, генерал сказал: «Я был на этом параде и видел Сталина на трибуне. Этот портрет передаёт настроение времени. Да, вождь был именно таким, и это очень сильный портрет!» Возразить генералу никто не посмел. Возвратясь домой, отец рассказал, как спас его генерал Петров. Командующий оказался ценителем живописи. В годы Гражданской войны он служил в Туркестане, командовал кавалерийским полком, а с 1933 года занимал должность начальника Объединенной Среднеазиатской военной школы, преобразованной затем в Ташкентское военное пехотное училище. В октябре 1958 года мастерскую Волкова посетили деятели культуры из 12 стран мира – участники Первой конференции писателей стран Азии и Африки, в числе которых был турецкий поэт Назым Хикмет, который вместе с двумя писателями и переводчиками провёл в доме Волковых несколько часов, восхищаясь работами художника, и на следующий день приехал с целой группой деятелей литературы из Италии, Японии, Латинской Америки, Индии, африканских стран, тоже пожелавших увидеть картины.
– Вот таких художников из СССР надо пропагандировать. Я со своей стороны сделаю всё возможное, – пообещал Н. Хикмет.
Постепенно имя Волкова вернулось в историю искусств. Вскоре после ташкентской конференции в одном из итальянских изданий появилась статья В. Муччи о встрече в доме Волковых и творчестве художника, в журнале «Советский Восток» (1959, № 2) – статья Н. Хикмета. Со временем проявили внимание к творчеству художника и московские специалисты: в журнале «Творчество» (1966, № 2) под рубрикой «Забытые имена» была опубликована большая статья искусствоведа Ю. Халаминского «Гранатовая чайхана», специально приезжавшего в Ташкент для её подготовки. Картины Волкова стали показывать на выставках.
Ташкент перестраивался на послевоенный лад. Эвакуированные во время войны заводы дали жизнь крупным промышленным предприятиям. Многие из учёных и инженеров, артистической и литературной интеллигенции, художников, эвакуированных в Узбекистан, вернулись на родину. Иные, покорённые теплом климата и радушием жителей, надолго пустили здесь корни.
Наступил 1953 год. 4 марта объявляют о болезни Сталина.
Следующий день, ознаменовавший начало постсталинской эпохи, в стране начался в 6 утра по московскому времени с сообщения о смерти вождя и трехдневном трауре, в дни которого следовало проститься с ним во всех населённых пунктах страны. Местом прощания в Ташкенте объявили местную Красную площадь и сквер Революции, где стоял памятник Сталину.
– Мне было 15 с половиной лет, и я хорошо помню прощание со Сталиным, – рассказывает А. А. Волков. – Люди шли несколько дней, приезжали со всей республики. Сквер был оцеплен милицией, к памятнику пропускали только организованными ­делегациями, были даже детсадовские группы. Но скорбь утихла быстрее, чем можно было предположить – после разоблачения сталинского культа личности и суда над Берией, которого, как теперь предполагают, убили еще до следствия. Не помню, чтобы отец говорил о политике – он о ней, видимо, всё понял намного раньше. Возвращались люди из лагерей, и стало проясняться, кто создал весь тот ужас, в котором находилась страна. Мы ощутили себя в атмосфере оттепели. С тех пор я дал себе зарок никогда не обольщаться сильными мира сего.

X

В Ташкенте с «оттепелью» не случилось особых перемен – разве лишь оживлённее стало по вечерам на улицах и в парках. С весны до осени жизнь горожан проходила в основном на воздухе. Сидя на своём «ботике», художник вполголоса переговаривался с соседом – корифеем психиатрии Детенгофом, пившим чай на терассе своей квартиры, что стояла в трёх метрах от волковской. Профессор был художником-любителем и с удовольствием беседовал с мэтром живописи – человеком из той породы образованнейших ташкентских интеллигентов, каким он был сам и каких в послевоенное время оставалось всё меньше.
Подрастало и выходило на самостоятельный путь новое поколение. В 1952 году Валерий Волков окончил Среднеазиатский государственный университет, получив диплом искусствоведа. Он публикует в республиканской печати статьи и обзоры по выставкам, рассуждая о живописном мастерстве и пластическом языке, критикует молодых художников за подражательность и натуралистичность творчества, «сухость и безвоздушность». Начинает деятельность, направленную на утверждение творчества своего отца в мировом культурном пространстве.
Памятуя о борьбе с «формализмом», многие из бывших друзей по-прежнему обходили дом Александра Николаевича. Вскоре вернулся из мест заключения журналист И. Л. Устименко (Ирась) – идеолог и летописец распавшейся «Бригады Волкова». Нанёс визит Волковым, без утайки рассказал о лагерях, в которых провёл годы политзаключения. Мир еще не знал книг Соженицына и Шаламова, и откровения Ирася леденили сердце, запечатлевшись в мельчайших деталях в памяти юного Саши Волкова. Изнуряющая, близкая к пытке, бессмысленная и тяжелая работа в любую непогоду, холод и голод, унижения, проживание в камерах вместе с «урками» …Ирась, не сломавшись, заслужил уважение даже среди уголовников и сумел выстоять, казалось бы, в невыносимых условиях.
Навестил наставника и самый молодой из художников «Бригады…» – Атаманов. На фронте он попал в плен, после Победы, как выживший в плену, – в лагерь. До вой­ны, рассказывал сыновьям Александр Николаевич, это был рубаха-парень, живой и общительный, любимец «Бригады…». Кроме живописи увлекался музыкой: играл на пиле, потом изобрёл «сучкофон» – палку с натянутой, как у лука, струной, что-то вроде скрипки. Этот инструмент в его руках пел и говорил человеческим голосом – все покатывались со смеху от атамановских музыкальных шуток. Вернулся он совсем другим. Многое повидав на своём недолгом веку, Атаманов рассказал, как «сучкофон» не раз спасал его в плену и в лагерях после войны. В последних было страшнее: в плен попадали к врагам, а в лагерь сажали свои и неизвестно за что. Такие встречи рисовали картину военных и послевоенных лет в еще более драматичных красках.
Несмотря на недомогание, Волков ежедневно вставал к мольберту или делал наброски на террасе. Закончив работу, спрашивал у домашних: «Ну как?» Внимательно выслушивал критику подросшего младшего сына – главного оппонента. Нередко приглашал посмотреть новые картины соседей – дворничиху, плотника, мясника. Выслушав незамутнённое искусствоведческими теориями мнение простых людей, делал какие-то пометки в записной книжке – ему не хватало общения со зрителем. Любил поговорить с девушками, которые приходили к сыновьям.
Александр заканчивал 7 класс школы. Свободолюбивый и своенравный, в чём-то он был подкован сверх допустимой для школьной программы меры, но ничего не знал по прогуляным темам и не очень-то ладил с некоторыми из учителей. После 7 класса он решил подать документы в училище, глава семьи впервые вмешался: «Сначала аттестат о среднем образовании, и только потом – воля». Пришлось Волкову-младшему поднапрячься. Когда перешел в 10 класс, слегла Елена Семёновна (мама) – сдало сердце. Саше пришлось взять на себя домашнее хозяйство. Несколько месяцев он не ходил на уроки, ухаживая за мамой, безнадёжно отстал по всем предметам и в школу уже не вернулся. Зато мама встала на ноги. С аттестатом семилетки летом 1954 года он успешно сдал экзамены в Республиканское художественное училище, избрав отделение скульптуры. Отец посоветовал идти в мастерскую своего ученика Павла Петровича Мартакова, преподававшего рисунок, и коротко напутствовал: «Он тебя научит, слушайся его».
В первые же дни в училище Саша приметил смуглого парнишку с пытливым взглядом, который хорошо справлялся с учебными рисунками и неплохо лепил. Это был Дамир Рузыбаев, с ним-то Волков-младший подружился на всю жизнь: вместе ездили на занятия, лихо стоя на подножке трамвая, ходили с этюдниками в зоопарк, рисовали улочки Старого города, а по вечерам дополнительно занимались в скульптурной мастерской Дома пионеров – она располагалась при Кукольном театре.
– Отец не вмешивался в занятия в училище, – вспоминает Александр Александрович, – но с интересом рассматривал наши наброски с натуры и этюды маслом, которые мы с Дамиром иногда раскладывали перед ним на полу терраски. Он мог с одобрением отметить цвет, ритм; говорил о цельности рисунка, искренности восприятия, рекомендовал опираться на удачные находки. Теперь я понимаю, что так он воспитывал в нас индивидуальность, самостоятельность, ответственность, раскрывал нам глаза на мир и на самих себя. Отец не любил выпендрёжа: не натаскивал, не произносил заумных слов о колорите, композиции – эти премудрости сами постигались в работе. Советы всегда были точными, критика – не обидной, и после таких показов хотелось еще больше писать, лепить.
С сыновьями Волков говорил об искусстве, философии, жизненной позиции. Разговоры могли длиться часами, и стороны не всегда приходили к паритету. Особенно упорствовал Валерий. Художник не подавлял своих детей авторитетом, но иногда завершал беседу короткой репликой: «Вы это поймёте через 10 или 20 лет». Со временем сыновья убедились в справедливости его суждений.
Как-то в только открывшемся в книжном магазине Саше попался альбом «Импрессионисты в музеях Праги». Придя домой, он стал смотреть цветные репродукции и радостно поделился с отцом: «Папа, смотри, это же автопортрет Клода Моне!» Волков, который в это время писал портрет Врубеля (картина находится в зарубежной коллекции), взглянув на репродукцию, спокойно произнёс: «Ну, ничего, но жидковато, у меня погуще будет». Сын чуть не упал с табурета. Несмотря на всё уважение к отцу, ему такая самооценка показалась завышенной. Лишь объехав полсвета и посмотрев коллекции лучших музеев мира, Александр Александрович понял: отец открыл новые пути в искусстве и, проложив путь к авангарду, показал дорогу к классике без свойственного её приверженцам академизма.

XI

В годы «забвения» художника, вплоть до 1956 года, его навещали народные художники, лауреаты громких премий, приезжающие в Ташкент: Семён Афанасьевич Чуйков, Василий Николаевич Яковлев, скульптор Ольга Максимовна Мануйлова, ценившие его мастерство и человеческие качества.
Волков никогда не оставлял работы. В глухую пору «затворничества» пишет пейзажи-воспоминания, вновь обращается к жанру портрета. Рефлексивно изучает свой внутренний мир и его материальное воплощение, анализирует собственные состояния и прожитые годы, словно вступая в разговор с собою в автопортретах. В них очень личный, глубокий взгляд на себя – сильного, не сдавшегося и не смирившегося ­перед реальностью человека. Он словно подводит итоги, постигая цикличность жизни и передавая познанное в сдержанной цветовой гамме и уравновешенности ритма. Его любимый красный цвет в тоне тёмного бордо еще присутствует в автопортрете 1950–1952 г. Последующие почти монохромны.
Философски символичен автопортрет 1954–1955 г., написанный маслом на картоне без единого мазка гранатового цвета. На переднем плане, в левом углу картины, сам художник в темной блузе и неизменном берете. Взгляд его умудрённых глаз оживляют две бледно-розовые точки. Фон небольшой картины – холодное закатное солнце, опускающееся в светлые, мерно движущиеся воды. Словно бесстрастная Лета уносит в даль, к горизонту, все пережитое. Сгустившиеся над головой тучи не могут затмить пусть и бледного, но солнечного света в перспективе! Всматриваясь в картину, раскрываешь в ней всё новые краски и смыслы и проникаешься спокойным принятием неких теософских начал, которые постиг мастер, предчувствуя скорый уход.
Волков воплощает в эти годы образы Михаила Врубеля, Владимира Маяковского, простых людей, создаёт портреты сыновей, жены. Каждый из них психологичен и драматически многогранен.
Эмоциональное состояние мастера хорошо передают рефлективные пейзажи-воспоминания позднего периода творчества. В простых, очень небольших картинах лунных ночей, степных кочевий экспрессивно передана загадочная сила мироздания. Он умел наполнять особым свечением не только яркие, но и самые мрачные краски. Размашистые удары кисти, динамичные мазки, вдруг высветившиеся тона и полутона придают его работам почти голографический объём.
Летом 1956 года Волкову исполнилось 70 лет. К этому времени стали возвращать из забвения имена его современников. Молодежь открыла для себя стихи Сергея Есенина. Еще не в полный голос, но зазвучали стихи поэтов Серебряного века – Пастернака, Цветаевой. Реабилитировали Анну Ахматову, вернув ей членство в Союзе писателей СССР. До Ташкента тоже докатились волны потепления, и в Союзе художников Узбекистана решили организовать «Выставку произведений Народного художника Узбекистана А. Волкова. 70 лет со дня рождения, 50 лет творческой деятельности». Председателем выставочного комитета назначили верного «волковца» Николая Карахана, членами выставкома – Валерия Волкова и живописца Таджата Оганесова, сокурсника Валерия и ученика Александра Николаевича. Экспозицию пришлось составлять из домашнего собрания – все волковские работы в Музее искусств Узбекистана были сняты, находились в хранилище в рулонах, на стеллажах были разложены не по авторам, а по размерам, так что отыскать нужные работы оказалось делом нереальным.
Лишь спустя еще три десятка лет на выставке, организованной в ташкентском музее к 100-летию Волкова, сыновья узнают, что в запасниках хранилось 50 живописных и 100 графических работ художника, многие из которых они и сами увидели впервые.
Мало кому известно, что во время транспортировки картин для юбилейной выставки случайно повредили одно из самых известных в наши дни полотен Волкова – «Гранатовую чайхану». Валерию, тут же побежавшему за красками и кистью, вместе с Таджатом удалось дрожащими от волнения руками срочно отреставрировать картину. В Третьяковской галерее, где хранится знаменитое полотно, посетители не замечают следа от раны – он практически не виден. Почему бы эту картину, мечтают сыновья художника, не показать зрителям в отдельном затемнённом зале с хорошо поставленным освещением, как делают теперь в музеях? Так, полагают они, наиболее полно раскрылась бы её мистическая, сакральная сила.
Выставка Волкова стала первой из «оттепельных» в Ташкенте. Зрители увидели ранние работы, включая акварели и темперы 20-х годов, картины среднего и позднего периодов, портреты Врубеля, Маяковского, Хамзы, Ленина. Многим не было понятно волковское свободное самовыражение в художественном творчестве – сказывалось влияние натуралистических направлений соцреализма, в русле которых ­годами развивалось советское искусство. В среде художников велись споры.
Официальное обсуждение в залах Союза художников, на которое из-за многолюдия не смогли попасть все желающие, тоже прошло в стиле революционных диспутов. Оно продолжалось семь часов – до часу ночи. Вёл дискуссию давний недруг Волкова, член правления творческого союза Владимир Елпидифорович Кайдалов. Попытка свернуть обсуждение, скрыть письма и приветственные телеграммы ведущему не удалась. Сторонники Волкова отстаивали не только творчество автора выставки, но и собственное право жить и думать по-новому. Валерий Волков как член выставкома зачитал общественности письма и телеграммы поэтов Николая Тихонова и Сергея Городецкого, художников Мартироса Сарьяна, Роберта Фалька, Павла Кузнецова, Семёна Чуйкова, Сергея Герасимова, Алексея Подковырова, Александра Тышлера; художников Литвы, Казахстана, Армении, ряда известных искусствоведов, коллективов Третьяковской галереи и Академии художеств СССР. Александр Николаевич, который по состоянию здоровья не был на выставке и не участвовал в обсуждении, внимательно прочитав книгу отзывов и стенограмму дискуссий, только и сказал: «Таких бурных обсуждений не было со времени моих выставок в Туркестанском университете в 1920-е годы».
Несколько работ с юбилейной выставки приобрёл музей искусств.
Прошёл год. Александр Николаевич всё реже вставал за мольберт. Сердце художника билось с трудом, всё тяжелее давался каждый вдох. Елена Семёновна не отходила от постели мужа, сыновья без конца бегали в аптеку за кислородными подушками. Шёл декабрь с его промозглыми днями и долгими холодными ночами. Волковы с надеждой считали дни до весны, надеясь, что солнце вернёт силы светолюбивому творцу.
Наступило 17 декабря. Вечером художник подозвал к себе младшего сына.
– Дай твою руку, – попросил он.
Александр протянул ладонь. По-мужски крепко сжав её, отец негромко произнёс:
– Видишь, сила у меня еще есть, я еще поборюсь…
Спустя несколько часов сердце Народного художника остановилось навсегда. Елена Семёновна пережила мужа всего на полтора года.
Последний приют художник обрёл в Ташкенте. Он покоится на Боткинском кладбище рядом со своими родителями. Надгробный памятник – бюст работы молодого скульптора Александра Волкова, младшего сына художника, – поставили в 1958 году на средства семьи.
Жизнь мастера продолжилась в картинах, рисунках и стихах, сыновьях, внуках и правнуках. Одна за другой проходят выставки, в которых представлены картины Волкова, его сыновей – Валерия и Александра, внука Андрея, увлечённо разрабатывающего новые техники абстрактного стиля. Все они – известные в России и за её рубежами художники. Старший сын, Валерий Александрович, которому в 2018 году исполнится 90 лет, бережно хранит мольберт, который Волков еще в студенчестве привёз из Петербурга и всю жизнь писал на нём свои шедевры. Лекции, встречи, интервью, посвященные отцу, проводит Александр Александрович Волков. Андрей взял на себя подготовку великолепных, изданных на средства семьи, книг-альбомов о жизни и творчестве Александра Николаевича, Валерия и Александра Волковых. Книги в качестве подарка переданы в библиотеку Государственного музея изобразительных искусств, музей имени Савицкого в Нукусе, другие культурные центры Узбекистана.
Памятник или мемориальная доска в городе, где жил и творил наш выдающийся соотечественник, документальные или художественные фильмы, исследования о его творчестве – долг нового поколения узбекистанцев.

Тамара
САНАЕВА