Заговор

Новые имена

Рассказ

Муха упорно билась об оконное стекло, то сползая вниз, то поднимаясь, с нарастающим жужжанием повторяя свои бессмысленные попытки удержаться на скользкой поверхности. Недоучка опыта, жужжащее стремление к свету…
Вздохнув, Таня перевела усталый взгляд на улицу, уже нагретую ранним летним всепоглощающим зноем. Она сидела напротив сестры у себя на пустой кухне. Холодные голые стены щетинились намертво вбитыми в них гвоздями от снятых давеча со своих мест шкафов и полок, навевая унынье и тоску.
Сестра Тани, простая щупленькая женщина, рассказывала об утреннем богослужении в городской церквушке, куда она неизменно ходила два раза в неделю, щедро делясь потом впечатлениями. Иногда Тане очень хотелось быть похожей на неё или хотя бы почувствовать, что сестра ощущает сейчас.
– Как же я расстанусь с тобой, Танюша?! – прервала вдруг свой рассказ сестра, еле сдерживаясь, чтобы не броситься в объятия Тани и не открыть душу. Но, зная, что та не выносит подобных изъявлений, лишь добавила: – Какие мы с тобой разные, Танюша, но как я тебя люблю, родная!
– Галина! – с мольбой в голосе произнесла Таня, называя сестру по имени, как уже давно не делала, наверное, со времени смерти матери. – Галина, сестра, не рви сердце, ты же знаешь, сильные чувства мне противопоказаны – медицина запрещает. Или ты забыла? – Таня улыбнулась, пытаясь смягчить впечатление от своих слов, хотя сказаны они были и так сердечно.
Галине стало не по себе. Ведь сейчас она вынужденно обрекала её на эти сильные чувства и выжидала удобного момента.
– Нет, милая, не забыла. Какая ты сегодня красивая в этом платье, как идёт тебе этот цвет! – Галина помнила, что это последний мамин подарок Тане, и оттого ей самой было приятно видеть её в этом платье. В ответ Таня улыбнулась. – Прошу тебя, не забывай себя, помни нас, помни Господа нашего Животворящего, милая. Не забывай взывать к Нему из глубины души, Господь поможет, и у тебя всё будет хорошо, ведь всё в Его руках.
Последние слова сестра произнесла, как показалось Тане, подражая местному священнику, и Таня попыталась представить его себе, основываясь на рассказах сестры и собственном воображении. Вырисовывалось нечто рослое, сухое, бородатое и непременно с большим носом.
Из глубин души… Глубина… Таня невольно удивилась. Да, у неё теперь будет своя глубина, точнее, глубинка. Русская глубинка. В самом центре России, в небольшом городке, где муж работает на спичечной фабрике и где её ждут в местной школе, предлагая хорошие условия. В общем, это было не так уж далеко от мест, откуда они были родом, но Таня никогда этих мест не знала. А пока она сидит здесь, и ей кажутся бессмысленными все попытки цепляться за жизнь, которую годами любовно и бережно строишь, облагораживаешь, врастаешь в неё, и всё вдруг почему-то рушится, ускользает, сводится к нелепым попыткам по обмену родины, виз, прописок, чеков, частных и общих декораций… Кто испытал эту неумолимую необходимость, знает настоящую цену всего этого.

– Что-то не видно ребят, – задумчиво произнесла Таня. – Они, что, за опилками в тайгу ушли или ещё дальше? Этот контейнер стоит на глазах вот уже почти целый день – неудобно перед соседями, хотя как будто и всё равно уже. Да и Ира устала сторожить этот проклятый железнодорожный сундук. К чаю её позвать, что ли, сестра?
Проклятый коричневый пятитонный контейнер громоздился у подъезда, всем своим видом словно вопрошая, хорошо ли он вписался в это узкое пространство? Оба его нижних угла были ободранными, и кто-то на месте отшелушившейся заводской краски небрежно мазнул пару раз суриком, чтобы замазать плешь, но она готова была в любой момент открыться вновь. В контейнер было уложено всё или почти всё, что окружало Таню долгие годы. И теперь он, казалось, проглотил Танино прошлое и медленно переваривает свою добычу, пока все чего-то ждут.
Возле контейнера на скамейке сидела рыжеволосая девушка Ира, чуточку полноватая, но в целом довольно милая. Вблизи оказалось, что у неё живое симпатичное лицо, изумительно выразительные карие глаза, говорящие о любви к жизни. Тут же, на скамьях, размещалась целая оранжерея комнатных цветов, опекаемых раньше матерью Тани, теперь же, после её смерти, заботу о них делили между собой сёстры. Цветы должны были найти новое пристанище у Галины. Меж цветами лениво-надменно прохаживался, знакомясь с новыми соседями, кот Маркиз, вечная забота и отрада Галины. Время от времени кот льнул к девушке, прося очередной дозы ласки и, получив её, тут же укладывался на её коленях.

Всем сегодня как будто заведовала Галина, и Таня старалась не вмешиваться, чтобы «не напрягаться и поберечь нервы», как выразилась сестра, обещая ей устроить всё вместе с Сашей, младшим братом Тани. Саша же и сын Тани Витя пошли раздобыть немного опилок, с помощью которых они решили надёжно упаковать Танин сервиз, подаренный в день свадьбы родителями.
– Не волнуйся, Танюша, – отвечала Галина на вопрос Тани о долгом отсутствии детей, стараясь держаться как можно уверенней, – ребята у нас толковые, дельные. Непременно найдут и будут вовремя, – она порывисто встала и в который раз за этот день заварила чай, возмещая пропущенный из-за раннего богослужения завтрак. – Всё уложим и отправим твои вещи как надо. А вслед за ними скоро поедешь и сама. У меня просто сердце не на месте, как представлю наше расставание…
После смерти матери Таня ещё больше привязалась к простодушной и говорливой старшей сестре. И теперь ей казалось, что она теряет мать во второй раз. Несмотря на предложение Тани поехать вместе, Галина отказалась; Таня хотела оставить ей свою более просторную квартиру – снова отказ: доживать деньки Галина решила в своем домишке в черте города, несмотря на регулярные перебои с электричеством, газом и водой. В конце концов Таня опустила руки. «Не совсем же одна она остаётся: брат Саша живёт здесь с семьёй. В случае чего, не оставит её без помощи», – успокаивала себя она.
– Ты права, сестра, – проговорила Таня, продолжая прерванный разговор, – ребята у нас дельные. Хоть я и не боюсь за Витю, когда он с Сашей, но почему-то мне неспокойно сегодня, как будто я что-то забыла, пропустила. Как будто уже никогда мне не будет спокойно, – Таня пристально посмотрела на сестру. – Понимаешь, Галина, я… я не могу его понять… Вот скажи, Витя тебе ничего не говорил, а?
– Господь с тобой, Танюша, что ты всё волнуешься? – поспешила успокоить её Галина, улизнув в очередной раз от прямого ответа и давая тем самым себе отсрочку ещё раз. Таня продолжила:
– Витю я знаю, как может знать своего сына мать, и вижу, что он не такой, как прежде: что-то скрывает от меня, а другие будто помогают ему в этом. Вот и сегодня недаром пропадает. Не хочет он ехать со мной, сестра, не хочет. Думаю, не сумела втолковать ему, что необходимо быть вместе. Понимая многое, он всё же ещё не осознаёт, что ему надо быть со мной. Словно силой его увожу. Что из этого выйдет? Не станет ли он когда-нибудь упрекать меня, если его жизнь там не сложится? Но разве можно оставить его здесь одного в таком возрасте? Пропадёт же! Он настолько самостоятелен, что мне бывает страшно. Ну что ты молчишь? Тебе он ничего не говорил?
Казалось, настало время открыться наконец и выложить всё, о чём Галина знала и молчала. Но на подоконнике красноречиво стоял флакон валокордина, и она не сумела признаться в семейном заговоре, главную роль в котором выпало играть ей. Она знала, что все ждут её сигнала, что и дети – Витя и Ира, и брат Саша сидят в контейнере, и ни за какими опилками они не уходили, поскольку опилки принесла с соседней стройки она сама. Так и не отважившись открыться, она изменила направление разговора.
– Сынок твой хозяйственный стал: он у меня на прошлой неделе и в сарае, и в доме, и в огороде столько переделал – никакой мастер не нужен! Хоть деньги плати!
– Это он в отца такой хозяйственный. Тот тоже всё умел, всему подъезду помогал…
– А теперь он у Саши учеником. Вот и пропадает с ним где-то. Всем готов помогать. Соседу вон моему стремянку сделал, так он…
– Он готов помогать всему свету, – перебила Галину Таня, – такой уж он. А мне кто поможет, сестра? В иные дни сижу одна-одинёшенька. Ладно, хоть мои из школы забегают. Да Тамара Фёдоровна заходит, спасибо ей. А своего сына я вижу реже почтальона. Чую, и сегодня он удрал, чтобы не видеться со мной. И Ира необычно странно себя ведёт: поздороваться как следует со мной не может, в глаза не смотрит… Битый час вот глядела на неё из окна, и чем больше глядела – тем меньше узнавала её. Ведь она мне как дочь родная. А что-то не так…
На самом деле «странное» поведение близких было вполне объяснимо: три недели назад Таня пережила микроинфаркт, скорая увезла её прямо из школы. Мелкие приступы сердечной ишемии случались и раньше, но серьёзных последствий не было. Ухаживали за ней то Галина, то Ира, то даже мать Иры, добрая соседка по прежнему адресу и друг семьи. Участковый врач, посоветовавшись с кардиологом, рекомендовал Тане отменить отъезд, о котором знало, пожалуй, полгорода: как-никак лучший в городе учитель химии. Но Таня лишь сменила поезд на самолёт. Билеты ходил переоформлять Саша. Тогда же, после долгих совещаний и колебаний, он вступил-таки в сговор с остальными и билет купил только для Тани, для Вити же во избежание подозрений состряпал поддельный билет на самолёт, заплатив своему знакомому в аэропорту. Поглощённая выпускными экзаменами и своим больным сердцем, Таня не стала ничего проверять, просто отложила билеты, уточнив дату.
– Послушай, Таня, – постаралась сказать как можно мягче Галина, – может, не хочет он ехать к отцу, ведь всё же они давно не виделись. – Галина понимала, что говорит совсем не то и совсем не так.
Таня как будто ждала этого и с плохо сдерживаемым раздражением произнесла:
– И это говоришь ты? При чём здесь «давно»? Он отец ему! Звонит нам, скучает, к себе зовёт, деньги вот прислал на дорогу, контейнер оплатил. Разве не так? Договорился там о работе, учёбе… Нельзя же быть неблагодарными! Да ты просто не можешь его простить за то, что нас оставил, женился там. Ну не сложилось у него! И слава Богу! Ты просто не любишь его, не так ли? Если хочешь знать, я всегда только его любила! И я не могу, как ты, любить одного только Бога. Я человек! Как же ты не можешь понять: он же мыкался, мы вместе мыкались. И дома как будто всё есть, но всё-таки не хватает чего-то, что придаёт смысл жизни, что ли… Он спился бы. Я сама тогда посоветовала ему ехать. И это спасло его, – выпалила Таня на одном дыхании, едва не задохнувшись от горечи. Затем, уже сникнув, добавила: – Ты должна понять и простить нас, сестра. А иначе я не смогу понять твоего верования (она чуть было не сказала «твоего Господа Бога», но испугалась своего безотчётного гнева на всё и вся). Затем тихонько заплакала, совсем беззвучно, опустив голову и спрятав лицо. Галина бросилась к ней.

Галина крепко держала голову сестры в своих руках, шершавые ладони гладили волосы Тани у висков, простой дачный запах от её одежды напомнил Тане родной запах матери.
Дав сестре успокоительных капель, Галина медленно, по-матерински, словно убаюкивая, рассказывала о счастливых днях их детства, юности, молодости, о родителях и друзьях.
Она так и не выпустила Таню из рук, пока не рассказала о своих переживаниях и переживаниях детей за последний месяц, когда узнала, что Витя и Ира, сдав тайком документы в старый техникум, в котором учились ещё Таня с мужем, успешно сдали вступительные экзамены. Витя твёрдо решил остаться, закончить учёбу и жить у них вместе с Ирой. Что дети намерены… пожениться, потому что… Ира уже в положении… И что Галина и Саша берут молодую пару под надёжное крыло, так что Тане не надо волноваться за детей. Жить будут они у них, мать Иры всё знает и готова на всё, только бы Таня не возражала. И хорошо бы Тане простить детей ради Бога, ради святых.
Находясь под действием валокордина, чуть живая от усталости и неизвестности и словно погруженная в тягостный сон, Таня слушала, убаюканная материнским запахом сестры. Был момент, когда она чуть не сорвалась, чтобы посмотреть в глаза сестры-разлучницы, сказать несколько слов, как она умела, чтобы сестра навсегда запомнила, но ей почему-то стало мучительно и совестно одновременно, ноги внезапно ослабли, и она только заплакала в голос.
Галина уложила её на походное одеяло прямо на полу. Позвала детей. Когда те пришли, то нашли её лежащей на полу с закрытыми глазами и не решились потревожить.
Свозь туман Таня слышала, как они вполголоса переговариваются. Затем всё стихло, и она уснула коротким, но спасительным сном.
Вскоре приехали за контейнером. Опечатали. Но тут выяснилось, что нет кота Маркиза. Второпях контейнер опечатали вместе с котом. Недовольно бурча, водитель открыл контейнер, и кота, всего в опилках (что вызвало дружный смех), вызволили. Услышав смех, вышла и Таня. Все гурьбой бросились к ней. Оказавшись в объятиях, она чуть не упала от слабости. Снова засмеялись и обнялись. Попросив водителя подождать, Таня сказала Саше, чтобы он достал из контейнера подарочный сервиз: решила оставить его детям на память. Спустя некоторое время машина с контейнером уехала, а на ней и Галина с цветами. Саша отправился с ней помогать. Витя проводил Иру и вернулся домой один, ожидая скрепя сердце продолжения разговора. Но Таню он застал закрывшейся у себя в комнате. Она тихо плакала, держа в руке старое фото, на котором она была с мамой. Снимок был сделан вскоре после её поступления в техникум, когда она впервые пришла домой с сыном под сердцем, чтобы обо всём рассказать маме.

Шухрат Батыров