Повесть

– Ужас, как растянуто! Это конец первого действия?
– Нет, Асик, еще один монолог Рассказчика снов.
– Так читай!
«– Время… Неостановимое, стремительное… Казалось бы, это было совсем недавно… Вот только что! А прошло уже много лет… Изменился мир, изменились мы… Мне уже за пятьдесят, и по ночам меня мучает бессонница. Но я нахожу в этом и положительное: выхожу на балкон, с которого виден наш прекрасный город… Ташкент… Удивительный город… В предрассветной дымке я разглядываю новые дома, широкие проспекты, густую зелень деревьев… Я ощущаю этот дивный, ни с чем не сравнимый запах родного города… Как когда-то, я жду, Исаак Давыдович, восхода солнца. И я приветствую его: “Ну здравствуй, солнце!”»
– Ничего сцена, – задумчиво говорит Асик. – Совпадение двух важных событий: рождение ребенка в семье Махмуда и возвращение Санжара. У зрителей голова пошла бы кругом. А может быть, это и хорошо? Представляется возможность для актерской импровизации. Хотя суматоха в жизни – это одно, а в театре – совсем другое… И для режиссера интересная задача.
– В тебе пропал театровед, – усмехаюсь я. – Твоими бы устами да мед пить!
– Нет-нет… Эта встреча Санжара со своей Хабибой после несправедливой отсидки должна быть очень эффектной. И именно на фоне всеобщей суматохи и криков.
– Ну вот, ты понял, а главный режиссер пропустил этот момент, – говорю я Асику.
– Да ладно, забудь про это! – подбадривает Асик.
– Перекур! – вытирая ветошью руки, сказал Боря. – Выходи, что ты в машине сидишь? Хватит читать! Подыши воздухом.
Мы присели на низенькие табуретки.
– Значит, ты жил на Балыкчинской? – спросил Боря.
– Да, – ответил я.
Потом нашу улицу назвали улицей Хамида Алимджана. Она начиналась от Пушкинской и упиралась углом в зоопарк. Ее пересекала улица Свердлова, а от нашей улицы через короткую Маяковскую можно было выйти к парку Тельмана.
– Значит, в кино вы ходили в «тридцатку»?
– Да, а летом – в парк.
«Тридцатка»… Кинотеатр имени 30-летия комсомола. Историческое здание. Раньше в нем был еврейский театр, и там выступала сама Вера Комиссаржевская. Здесь же, в Ташкенте, она заразилась чем-то и умерла. А потом в зале, где мы впоследствии просмотрели сотни фильмов, провозглашали Советскую власть.
– Значит, ты знал и Сэра? – спросил Боря.
– Кто ж его не знал?
Худющий, всегда небритый, в плохонькой мятой, но чистой одежде, он обычно сидел неподалеку от кассы на скамейке и, закинув ногу на ногу, беспрерывно курил крепчайшие сигареты «Памир». Вокруг него всегда толпились подростки: он вызывал у них жгучее любопытство. Низким и скрипучим голосом он любил негромко повторять: «Придет, придет конец проклятой совдепии! Увидите! Они за всё ответят, комиссары ваши!»
Милиционеры лениво отгоняли его от кинотеатра, но он упорно возвращался на свое место. Его не раз и не два забирали в кутузку. Говорят, даже поколачивали там. Но что было взять с этого доходяги? Его считали сумасшедшим, и какое-то время он даже лежал «по пятому трамваю», то есть в ташкентской психушке. Когда вокруг никого не было, он обычно читал газеты или какую-нибудь книжку. У Сэра было плохое зрение, поэтому он сильно прищуривался и подносил текст близко к глазам, шевеля при этом губами. Он был в курсе всех происходящих в мире событий, помнил по именам всех политиков. «Лейбористы в октябре победят! – поднимал он кверху тонкий указательный палец. – Помяните мои слова!» Кто такие лейбористы, мы, конечно, не знали. Но его утверждения вызывали у нас уважение.
– Что это ты о нем вдруг вспомнил? – спросил я.
Боря затянулся, выпустил колечко.
– Потому что этот Сэр оказался пророком, – произнес он задумчиво. – Все, о чем он тогда говорил, свершилось. И Союз рухнул, и советская власть провалилась в тартарары… А мы не верили.
Он поднялся.
– Слушай, а там, в твоей пьесе, есть про Сэра?
– Нет… Я же про свой двор…
– Опять человека обманываешь! – укорял меня Асик. – Просто ты боишься писать о таком. Трусишь и заранее сам себя редактируешь: это можно, это нельзя, этого чуть-чуть, про это – вовсе молчок!
– Послушай, давай, как в тот раз: поставишь машину у нас на стоянке, завтра заберешь, – предложил вдруг Боря. – Посидим где-нибудь, поболтаем.
– Это он с радостью! – хмыкнул Асик. Он хорошо знал мое нынешнее расположение духа.
– Шашлычок, сюзьму, соленое на закусон… Идет?
– Идет, – быстро согласился я и проглотил слюну.
– Эх, до чего же ты слабовольный человек! – усмехнулся Асик. – Ведь дома тебя ждут… И работать ты сегодня не сможешь… А статью для газеты обещал к завтрашнему дню!
– Что-то ты разошёлся, Асик! – строго одернул его я.
– Мне минут на сорок работы… А ты, так уж и быть, читай, – разрешил Боря и пошел дальше чинить машину.
Сев на заднее сиденье, я углубился в чтение пьесы.
«Второе действие. Вечер. За низким самодельным столиком играют в домино Исаак Давыдович, Тельман, Махмуд и Жданов. Неистово стучат костяшками. Собирающая с веревки белье жена Ольга вздрагивает при каждом ударе.
– А вот я дуплетом!
– Мимо.
– А четверочку не желаете?
– Пропускаю!
– Рыба!
Жданов пьяно хохочет, наливает из-под полы водку и залпом пьет.
– Да чтоб они у вас поломались!
– Молчи, женщина! Как рыба молчи!
Из дома выходит Лола в нарядном платьице, на высоких каблуках. Следом за ней Кумуш.
– И запомни: придешь после десяти – я тебя домой не пущу. Так и знай!
– Ну мама! Мы же договорились… Только сходим с девчонками в кино – и я сразу домой. Ну честное слово! – целует Лола мать и убегает.
Ольга подходит с тазом белья к Кумуш.
– Красивая она у тебя… Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, – говорит она, улыбаясь вслед Лоле.
– Ой, Оля, знаешь, как страшно! Каждый вечер куда-то убегает… Или появился у нее кто?
– Ну, если и появился, так это ж замечательно!
– Боюсь я за нее… Возраст такой… Опасный, говорят.
– Говорят! Будто сама не была молодой! Хотя мы с тобой и сейчас не старые! Правда? Ой, иногда хочется, как Лолка, одеться красиво, волосы завить, марафет навести и рвануть на танцы!
– Ну, скажешь тоже – на танцы! – смеется Кумуш.
– А что? Хотя бы просто в парк сходить, людей посмотреть, себя показать… Но разве с этим, – показывает она на мужа, – куда-нибудь сходишь? Только и знает, что в домино стучать да водку глушить…
Она вздыхает тяжело и продолжает собирать белье.
– Оля, знаешь, у нашей бригадирши из прядильного цеха муж нашелся… А на него тоже похоронка была… Он где-то в плену был… Контуженный, а вернулся. Живой…
Ольга обнимает соседку.
– Послушай, муж твой погиб пятнадцать лет назад.
– Шестнадцать…
– Ну шестнадцать… А ты все на что-то надеешься… Какие твои годы?
Всё на сцене замирает. Рассказчик поднимается на сцену.
Рассказчик снов:
– Отец Лолы, муж Кумуш, военный корреспондент Фарид Гизатуллин погиб в самом конце войны в Польше… У них дома долго хранился последний треугольник с фронта… Там был нарисован самолет и написано: “Вот на таком самолете папка прилетит к своим девочкам – любимой Кумуш и крохотульке Лолочке. Ждите. Война скоро кончится. Целую, папка!” Не прилетел. Шальной снаряд попал в “виллис”.
Слышится мелодия на аккордеоне песни “Синий платочек”. Или “Голубка”».
– Вот, подумал и о музыкальном оформлении спектакля. Молодец! Только кто это оценил, автор? – нудит Асик.
Я не слушал ворчание Асика. Вспомнил парк Тельмана. Там была танцплощадка с оградой – музыкальной раковиной. Кстати, во время войны именно там снимали фильм «Два бойца». Так вот, рядом под аккордеон танцевали женщины… Мне было странно: чего это они танцуют шерочка с машерочкой? Только потом, спустя годы, я вдруг понял: им просто не с кем было танцевать! Миллионы красивых, здоровых женщин стали одинокими… Наедине со своей красотой, с нерастраченной нежностью, со своими сокровенными желаниями… С мокрыми от слез подушками. Целое поколение было лишено простого человеческого счастья, целое поколение было выбито из жизни! Когда я просматриваю гороскопы, в которых судьба зависит от звезд, от знаков Зодиака, от месяца и года рождения, думаю: «Какой же проклятый гороскоп нагадал нашим несчастным матерям их судьбы? А по каким звездам миллионы людей погибли на войне, а другие были расстреляны в сталинских лагерях?» Нет, я не верю в гороскопы. Только злая воля людей, власть лживых идей, темных предрассудков, комплексы национального превосходства калечат судьбы…
«Рассказчик уходит со сцены. Действие продолжается. Ольга замечает, что Жданов опрокидывает стакан водки. Бросает белье и подходит к компании, достает из-под стола пустую бутылку.
– Так ты здесь в домино играешь?
– Ну не на пианино же!
– И когда ты перестанешь лакать эту проклятую водку? И кто ее выдумал?
– Говорят, арабы! Аль-когол!
– Я тебе покажу арабов! Сейчас вот разобью эту бутылку о твою башку! – замахивается она бутылкой.
Жданов пьяно смеется.
– Ну, давай! На фронте не добили – так ты добей!
Ольга опускает бутылку, плачет.
– Ну что же это за наказание, а?
Подходит к Кумуш. Та ее обнимает за плечи.
– Оля… Ну успокойся…
– Он уже неделю не просыхает. Не знаю, что делать! Руки опускаются! Денег дома ни копейки, а он пьет и пьет, зараза!
– Это я зараза?
– Алкаш и паразит! – истерично кричит Ольга.
Жданов поднимается, но не удерживается на одной ноге и падает.
– Иди домой! Не позорься перед людьми!
– Пошла ты…
Ольга, рыдая, уходит вместе с Кумуш в дом.
Жданов поет:
– “Наверх вы, товарищи, все по местам! // Последний парад наступает. Врагу не сдается наш гордый “Варяг”. // Пощады никто не желает!”
Тельман раскладывает домино.
– Ты будешь играть?
– Нет. Лучше поставь бутыль… Я тебе с пенсии верну.
– Хватит тебе.
– Ну, бог паровозный, это не твоего ума дело! Сколько мне надо – я один знаю… Скажи, что денег жалко, и все тут! Исаак, займи два рублика…
– Нет, в самом деле, не надо тебе больше… Лучше спать иди.
– Еще один жмот! Махмуд! Ты у нас человек известный. Сходи на угол, попроси у Толстого поллитровку. Скажи, Жданов с пенсии вернет. Ну, дорогой, я тебя как человека прошу…
Махмуд оглаживает усы.
– Нет, не пойду.
Жданов поднимается, опираясь на костыль, покачивается.
– Эх вы! Я вас как людей прошу, а вы…
– А где твой протез?
– А… Протез… Да сломался он.
– Не сломался. Ты его на куски топором порубил в тот день… Я сам видел…
– Ну порубил! Порубил эту проклятую деревяшку! – всхлипывает, размазывая по лицу слезы, Жданов. – Порубил! Да я себя самого хочу порубить! Обрубок!
Тельман собирает костяшки домино в коробку.
– Давай-ка провожу тебя… Пойдем.
– Убери руки, ментяра! Вишь, усы распустил! Кинозвезда!
– Чего разошелся-то? Иди проспись!
– Смирна-а-а! Как разговариваешь с капитаном? Пока ты свои санпоезда в тыл водил, я кровушку проливал! Да ты знаешь, железник-дорожник, кто перед тобой? Я, Василий Жданов, разведчик! Сам Ватутин мне руку жал! А ты кто такой?
– Ну все, хватит! Иди домой!
– Ну вот и Исаак Давыдович заговорил! – пьяно смеется дядя Вася. – А вы где были, когда я жизнь свою за товарища Сталина отдавал? А? Да был бы у меня пэпэша, я бы вас всех… Гады, все гады!
Он замахивается костылем. Все застывают. Рассказчик выходит на сцену.
Рассказчик снов:
– Дядя Вася, Жданов… Не оправдываю пьянство, но хочу хоть как-то понять, разобраться, почему именно в той нашей стране, стране развитого социализма, вовсю разбушевалась стихия беспробудного пьянства. Жертвы бывают разными. И я причисляю этих несчастных людей тоже к жертвам. Наверное, это было своеобразной реакцией, способом защиты от беспредела лжи и обмана, облаченных в яркие лозунги пропаганды. Это было жалким, неконструктивным, но все же протестом против несправедливости, унижения, беспочвенных обещаний. Ответом на те муки, лишения и страдания, которые пришлось пережить.
Между жестокими многодневными запоями Жданов чинил примусы, керогазы, утюги, электропроводку, приемники, в общем, был мастером на все руки. Если что-нибудь у соседей ломалось, то бежали к Жданову. А еще он играл на баяне, неплохо пел. Но когда напивался, становился невыносимым. Пашка, его сын, убегал тогда из дому и не приходил ночевать. Он стеснялся отца и часто плакал. Мы успокаивали нашего друга. Тетя Оля, надо отдать ей должное, варила борщ вкусноты необычайной, и мы частенько забегали в скромное жилище Ждановых. А Пашка, наоборот, очень любил лагман, который готовила моя мама… Так и бегали друг к другу… Жданов все время рассказывал о каком-то необыкновенном подвиге, который он совершил на войне… Но ему никто не верил. Да и ногу он потерял уже после войны, попав пьяным под трамвай. Но много лет спустя я вдруг прочитал в “Красной звезде” статью, называвшуюся “Звезда нашла своего героя”. Какой-то журналист, работая в Подольском архиве, отыскал материалы, из которых следовало, что младший лейтенант Жданов Василий выкрал очень крупного немецкого офицера с важными секретными документами, и это существенно помогло командованию 4-го Украинского фронта в наступательной операции. Тогда документы о присвоении Жданову Василию звания Героя Советского Союза затерялись, а нашлись, когда дяди Васи уже не было в живых. Так что все его рассказы о подвигах были чистой правдой.
Рассказчик уходит со сцены. Действие продолжается. Жданов замахивается, падает. Тельман и Махмуд поднимают его и волокут к дому.
– “Есть в Ташкенте речушка Салар, а на том берегу плановая… // Там афганский кумар продают, там за деньги свободу дают!” – орал Жданов и без перехода: – “Броня крепка, и танки наши быстры”…
Жданова заталкивают в квартиру, выходят.
– Между прочим, сцепки-то не выдержали…
– Какие сцепки?
– Ну, те двести вагонов… Полсостава на 82-ом разъезде отцепилось. Такая вот музыка… Начальнику депо – выговор, инженеру-путейцу – поставить на  вид, а машиниста первого класса Тельмана Гафурова – лишить премии за второй квартал! Где справедливость?
– Ладно жаловаться. Лет пятнадцать назад за такое тебе бы статью припаяли. И вообще, достал ты со своим паровозом! Век электричества, везде вон уже теп­ловозы, электровозы, а ты все со своим пыхтящим ИС носишься!
– Эх, Махмуд, стоишь ты на своем перекрестке, палкой машешь, а что в мире творится, не знаешь. Если американцы атомную бомбу на нас сбросят, то и электричество пропадет, а мой ИС-5 и на дровах может ездить!
– Вот-вот! Вперед на саксауле! И в сторону кладбища! Атомная бомба!.. Скажешь тоже…
Через двор идет Малика, здоровается с соседями.
– Малика, ну-ка постой… Я тебя как раз жду, – Исаак вынимает из-под стола коробку, откидывает крышку. – Вот… Примерь, – протягивает босоножки.
Малика рассматривает босоножки.
– Ой, прелесть какая! Сколько стоят?
– Двенадцать рублей.
– Всего?
– Ленинградская обувная фабрика “Скороход”. Отличное качество!
Малика примеривает босоножки.
– Исаак Давыдович, я вам так благодарна… Только сейчас у меня денег с собой нет. Я в зарплату отдам.
– Об этом не думай. Главное, размер подошел?
– Как по мне сшиты!
– Исаак-ака, достань мне такие же… Для Мамуры.
– Постараюсь… Но эта партия уже разошлась: одна коробка ушла в райком партии, две – в горисполком, две – в министерство…
– Ой, опаздываю… А я прямо в них и пойду… – говорит Малика и уходит.
Махмуд что-то подсчитывает.
– Что, вам всего пять пар прислали?
– Какие пять пар? В каждой коробке – тридцать шесть пар… Вот и считай.
– Ну что, еще партейку?
– Хватит… Да и неинтересно втроем.
По лестнице спускается Санжар с книгой в руках.
– А вот и четвертый! Санжар, сыграй с нами. По две копейки за кон… Пропуск – одна копейка.
Санжар подходит, устало улыбается.
– Спасибо, что-то не хочется…
– Как у тебя с работой?
– Так же…
– Не берут, значит.
– Идем к нам, в депо народу не хватает… – предлагает Тельман.
– Может и пойду… Только сейчас надо одну работу закончить…
– Опять книжки пишешь?
– Пишу.
– Эх, Санжар! Один раз обжегся – и опять за свое! Мой покойный отец говорил: “От большого ума – одни неприятности”, – увещевает Махмуд.
– То-то я вижу у тебя, Махмуд, никогда никаких неприятностей не бывает!
Все смеются.
– Смейтесь! А я вот считаю: жизнь это как… уличное движение… Есть правила дорожного движения. Если стоит знак “поворот налево запрещен” – значит, нельзя налево поворачивать. Нарушил – отвечай!
– Пятью годами тюрьмы?
– Ну не знаю… Я человек маленький.
– Дорогой Махмуд-ака! Если бы наша жизнь была такой, как ваши правила уличного движения! Как было бы удобно!.. Все намного сложней.
И снова стоп-кадр. Рассказчик снов выходит на сцену.
Рассказчик снов:
– Дядя Санжар… Может быть, оттого, что я не помнил родного отца, именно он был для меня примером… Не побоюсь этого слова, идеалом. Светлый, красивый, мужественный человек… Он был историком. Учился в Москве, в Ленинграде. Оттуда, кстати, и привез Хабибу. Помню, как его забирали. Четыре человека в одинаковых плащах вели его по этой лестнице. На прощание он крикнул Хабибе: “Не бойся, все будет хорошо!.. Это просто недоразумение”. Недоразумение затянулось на пять лет. Потом во дворе шептались, что он против советской власти. Кто-то возражал. Особенно дядя Исаак, говоря об этом, как правило, вполголоса: “Ну какой Санжар враг? Все это враньё! Скоро его отпустят”. Санжар писал книгу на самом деле. Книгу по истории. Сейчас она переиздается уже в третий раз. А тогда… Его судили при закрытых дверях, даже Хабибу не пустили. Дали срок и отправили куда-то в Мордовию. Сам он никогда не рассказывал про эти пять лет. Но когда спрашивали, отвечал: “Это хорошая школа… Но лучше учиться в ней заочно”. Он много знал и здорово рассказывал. Мы, пацаны, окружали нашего кумира, а он рассказывал о Спитамене, о подвигах Геракла, о красавице Роксане. В школе ничего подобного я так и не услышал. Дядя Санжар… В свободное от работы время он гонял с нами голубей, водил купаться, пек в золе удивительно вкусную картошку! А еще он знал все звезды на небе. “Вон, видишь – самая яркая звездочка? Это Сириус… А знаешь, кто первый доказал, что земля круглая? Твой предок ученый Бируни”. Он знал наизусть стихи Пушкина, Байрона. Читал газели Навои. Удивительный был человек… Именно он купил две пары боксерских перчаток, и мы проводили соревнования по боксу. “Никогда не задирайся сам, – говорил, – но если кто-то лезет – обязательно дай сдачи!” А еще он знал много песен, в том числе и блатных, тюремных… “Цыганка с картами, дорога дальняя, дорога дальняя, казенный дом, быть может, старая тюрьма центральная меня несчастного по новой ждешь? Таганка, все ночи полные огня. Таганка, зачем сгубила ты меня? Таганка, я твой бессменный арестант, пропали юность и талант в твоих стенах…” И это мы услышали впервые от Санжара…
Рассказчик уходит со сцены. Действие продолжается.
Тельман раскладывает домино. У кого шесть-шесть?
– У меня… И хватит о политике.
– Слушай, Санжар, в самом деле, ты же умный человек, пиши то, что им нужно!.. Пусть они будут довольны! Или совсем не пиши…
– А совесть?
– Эй, вы будете играть?
– Совесть? Она у тебя никуда не денется.
– Не думаю…
– Знаешь, есть японская притча: От сильного ветра сломался столетний дуб… А соломинка согнулась под ветром, но потом снова выпрямилась.
– Опять вы за свое! Исаак Давыдович, ваш ход!»
Я отложил пьесу. Дальше шла сцена с карточным шулером Гамлетом.
– Ага, даже читать не хочешь? – ёрничал Асик. – А еще обижаешься, если кому-то твоя пьеса не нравится! Будь честнее к самому себе!
Да, целиком придуманная сцена показалась мне лишней, инородной.
– Понимаешь, я хотел добавить чуточку юмора… Чтобы зритель немного расслабился, – пытаюсь оправдаться я.
– Что смешного в том, что этот твой Гамлет жестоко разыгрывает хорошего человека, Махмуда, сказать прямо – издевается над ним!
Я пропустил страницу, продолжил чтение.
«– Она заявила, что отдаст свое сердце только после того, как я дерну вас за ус… – сказал Гамлет.
– За мой ус?!! – изумился Махмуд-ака.
– Да, именно за ваш ус!.. И еще она хочет, чтобы вы сняли передо мной свою милицейскую фуражку…
– Что? – кончики усов стали подрагивать.
– И еще… вы должны поклониться мне… – невинно продолжал аферист.
– Я? Поклониться? На службе? Ни-ког-да! Нет! Пошел отсюда, негодяй! – казалось, что в глазах Махмуда сверкают молнии.
Гамлет бросается на землю и бьется головой.
– Нет, лучше убейте меня! Мне незачем жить! Я не могу исполнить волю своей любимой девушки!
– Махмуд… Тут, видно, дело серьезное… Может, согласишься? Две секунды, а у человека судьба решится, – уговаривает Тельман.
– Я тоже думаю: надо помочь человеку…
Санжар давится от смеха, но все же берет себя в руки.
– Да… Махмуд… Придется выполнить просьбу…
– А если начальство увидит?! – испуганно говорит Махмуд.
– Никто ничего не увидит! Мы это сделаем, когда начальство еще спит! Рано утром! Мы подойдем к вам с девушкой, а дальше вы скажете: “Здравствуйте, уважаемый Гамлет!” Ну и дальше, как я говорил. – Гамлет обнял милиционера за плечи и посмотрел ему в глаза своим честным-пречестным взглядом. – А в благодарность я устрою плов – в честь рождения вашего сына.
– Плов!
– На весь ваш двор! – Гамлет торжествующе оглядел всех присутствующих.
– Махмуд, соглашайся!
– Такая ерунда!
– И никто не узнает!
Махмуд взволнованно ходит взад и вперед, обдумывая такое необычное предложение.
Рассказчик снов:
– На следующее утро Махмуд-ака вышел на службу. Гамлет под руку с красивой девушкой подошел к Махмуду, тот стянул с себя фуражку, поклонился, поприветствовал Гамлета, а Гамлет несколько раз дернул его за усы! Девушка была в восторге. Как выяснилось позже, рядом с перекрестком стояла “победа” с приятелями Гамлета. Накануне в ресторане он поспорил аж на тысячу рублей, что подергает усы у самого знаменитого ташкентского милиционера! Но Махмуд-ака так никогда и не узнал о том пари и до конца своей жизни верил, что спас одного молодого человека, вернув ему возлюбленную. А Гамлет получил свой нехилый выигрыш, но тут же истратил жирную тысячу на всякие сомнительные радости жизни, которые нормальный, правильный, горожанин назвал бы возмутительным транжирством и оценил коротким: “С жиру бесятся!” И такие истории приключались в нашем старом ташкентском дворе.
Занавес. Конец второго действия».
– Ну вот! Самое интересное у тебя опять за кадром, в пересказе Рассказчика! – горячился Асик. – Зрителю хочется видеть, а не слышать твои байки!
– Как на сцене я изображу улицу, большой перекресток, машины, подглядывающих приятелей Гамлета? В кино – другое дело… Я бы с удовольствием показал, как тратил Гамлет свой выигрыш. С пикантными подробностями.
– Ну, в кино такое показывать тебе никто не разрешит, – вздохнул Асик. – Кино! Пока забудь о кино… У тебя – пьеса! Театральная пьеса! Эх, не зря твой знак «Рыбы»! В тебе доминирует та, что безвольно плывет по течению реки, не оказывая никакого сопротивления… Когда же ты вспомнишь, что у тебя есть и вторая рыбка? Та, что может вдруг наперекор всему напрячься и поплыть против течения?
Ох уж этот противный Асик… И гороскоп мой детально изучил!
А с пьесами мне всегда не везло. Лет двадцать назад я написал пьесу, которая называлась «Продается на слом». Главной репликой героя пьесы для меня самого была: «В нашем доме поселилась ложь». Замначальника отдела культуры в большом доме, пресный человек, сказал мне: «Что же у тебя герои всё чай пьют, болтают о чем-то, прямо как у Чехова?» И зарубил пьесу, даже не поняв, какой комплимент мне сделал. Много позже один режиссер, случайно прочитав эту пьесу, воскликнул: «Да ты сам понимаешь, что написал? Разваливающийся дом и распадающаяся семья – это же предчувствие той катастрофы, что произошла в 91-ом году! Ты представляешь, как бы она прозвучала в то время! Где же ты ее прятал столько лет?!» Где, где… В столе… Вернее, на антресоли, среди других папок, тетрадей, старых портфелей, туго перевязанных веревкой. Слепой экземпляр, пожелтевшие страницы, напечатанные мною на машинке «Консул» с надписью «Сделано в Чехословакии»… Страны-то такой уже нет! Как и многого другого, впрочем… Когда это было? Я всегда стараюсь чем-то отвлечься, если думаю о времени, о его быстротечности… О его беспрерывности, которая, впрочем, нас не касается. Мысль, что пространство, космос – бесконечны, с детства очень пугала меня. И я старался не думать об этом вовсе. И даже сейчас, когда по телеку показывают, что астрономы узнали о какой-нибудь черной дыре в миллиардах парсеков от Земли, я быстро переключаю канал.
– Ну конечно! – вмешивается Асик. – Лучше узнать, за кого вышла в очередной раз примадонна. Или еще что-нибудь в этом роде. Никто никогда не убьет в тебе обывательские замашки и мещанские привычки! И «ящик» навсегда останется твоей самой привлекательной игрушкой! Со всей мешаниной футбола, политики, тошнотворных сплетен, морализаторских ток-шоу и дымящихся новостей!
– Эй ты, полегче на поворотах! Говори о той пьесе! Театровед доморощенный!
– А что о ней говорить? Сейчас, после девяностых, пьеса «Продается на слом» с ее предчувствиями и аллюзиями вряд ли кому-нибудь нужна… А бумага станет еще желтее, и ты забудешь, как звали героев собственной пьесы.
Из-за этой хамской прямоты я отвернулся от Асика. Хотя и не видел его. Наверное, и ему тоже надоело пререкаться со мной.
Механик достал какие-то инструменты и снова погрузился в ремонт жигуленка, вполголоса поругивая меня за недостаточную заботу о машине:
– Эх ты! С ней, как с живой, надо обращаться! А ты! Довел машину!
Я молча выслушал упреки и включил магнитофон.
– Хорошая вещь… – сказал Боря, прислушиваясь к песне. – «Кашгарка» называется.
– Ну, что же ты молчишь? – подковырнул меня Асик. – Давай, изумляй рабочий класс!
– Нескромно это, – отказался я.
– Скромность – самая короткая дорога в полную неизвестность! Почему бы не рассказать этому человеку, которому понравилась твоя песня, как ты ее писал, кто ее пел…
– Да ладно… – произнес я, но подумал, что чуть позже в спокойной обстановке я расскажу Боре историю этой песни.
Я продолжил чтение.
«Рассказчик снов:
– Как я себя помню, у нас во дворе никогда никого не делили по национальному признаку. Особенно среди детей. Всё оценивалось просто: этот парень хороший, а тот – говнюк. И точка. Например, если кто-то выходил во двор с ломтем хлеба с маслом, да еще посыпанным сахаром, к нему тут же подбегали другие: “Дай откусить, дай откусить!” И попробуй не дай! Сразу окажешься в категории… Ну, я уже говорил об этом. А так наш двор или, скажем, наши дворы, чем-то напоминали Вавилон. Кого там только не было! Кто только не жил под крышами нашего города! Может быть, оттого что я вырос в таком вот интернациональном… Нет, сейчас это слово не в почете… в таком многонациональном дворе, я по сей день не могу понять, как можно делить людей на чучмеков, жидов, хохлов, москалей, татарву, армяшек, узкоглазых… Когда кто-то пытается доказать превосходство своей нации над другой, это бесит и коробит. И для меня до сих пор существуют всего две “национальности” – хороший человек или плохой! Какой бы разрез глаз у него ни был, какими бы волосами – рыжими или черными – он ни обладал. C горбинкой у него нос или без, выговаривает он “р” или картавит – мне безразлично, лишь бы был хорошим человеком… Но это так, к слову. А сегодня у нас – праздник! Эй, там! Музыку, да погромче!
Возникает странная мелодия, в которой необыкновенно переплетаются звуки тогдашнего бравурного марша, мощные басы карная, тонкий писк сурная, грохот барабанов и дойр, обрывки песен, рубаб и гармошка… Одеты все нарядно, по-праздничному. Кто-то носит столы и стулья, кто-то подметает двор, кто-то рубит дрова, кто-то моет посуду, кто-то стелет на стол скатерть с розовыми следами прошлых посиделок… Кто-то накручивает пружину патефона.
Махмуд, конечно, возится у казана с пловом.
Ольга открывает банку с соленьями.
– Эй, давайте быстрее, скоро плов будет готов! – кричит Махмуд.
– Огурчики прошлого года, но все как на подбор! – говорит Ольга Кумуш.
– А ну-ка… Снимем, как говорится, пробу… – Жданов хрустит огурцом. – Где тут наливают? Закусон – просто прелесть.
– Я тебе дам закусон! Сегодня для тебя пустыня Сахара – ни глотка! Ты ведь обещал! Сам выразил желание! Прошу, не пей!
– Свои желания надо совмещать со своими возможностями! – резонно замечает Жданов.
К столу подходит Малика с тазом.
– Куда самсу поставить?
– С тыквой?
– А ты с мясом захотел? – язвительно говорит Ольга.
Жданов пробует самсу.
– Ох, объедение!
Броня возится с рыбой.
– Рыбку украсим зеленью… Вот так… По-одесски.
Тельман и Санжар кладут доску между двумя табуретками».
Асик тут как тут:
– Хорошая находка! – удовлетворенно замечает он. – Да, длинные доски были самым распространенным сидячим местом для коллективных посиделок того времени. Их еще курпачами застилали. Послушай, автор, а не слишком ли много гастрономических деталей? У меня слюнки уже текут!
– Потерпишь.
Читаю дальше:
«– Эй, вы что весь стол завалили? – кричит Махмуд. – Для плова место оставьте!..
– Для плова место всегда найдется! – смеется Санжар.
Во двор заходит незнакомец. Он растерянно оглядывает многолюдный двор, протирая запотевшие очки. На нем чесучовый костюм, белые парусиновые туфли. В одной руке авоська с позванивающими бутылками, в другой – тяжелая кирзовая сумка. Через плечо – фотоаппарат и деревянная тренога.
– Здравствуйте, вам кого? – спрашивает Ольга.
– Мне… Исаака Давыдовича…
– Исаак Давыдович! – кричит Ольга. – Вас спрашивают. Где вы там?
Исаак, поправляя галстук, выходит из дома. Увидев незнакомца, идет к нему с улыбкой.
– О, Мумтоз! Молодец, что пришел! Познакомьтесь, дорогие соседи! Это мой друг и товарищ, зовут его Мумтоз. Давай располагайся, будь как дома…
– Я тут кое-что принес, – говорит Мумтоз. Под одобрительные взгляды мужского населения двора он ставит на стол бутылки.
Потом открывает сумку и начинает вытаскивать всякие дощечки, цилиндры, пакетики.
– Фейерверк?!! – догадывается Исаак. – Ну, молодец! Украсишь наш праздник… Но это позже, когда стемнеет…
– Вы когда-нибудь сядете, а? – нервничает Махмуд. – Давайте за стол! Быстро!
Все шумно рассаживаются по местам.
– Мумтоз, садись вот здесь… он сажает вновь прибывшего рядом с Маликой. – Это Малика. А это – Мумтоз. Хороший человек. Ну что же ты стоишь как столб?
Малика и Мумтоз долго смотрят друг на друга. Немая сцена.
Рассказчик снов:
– Когда я впервые увидел Мумтоза, он мне не понравился. Показался каким-то забитым очкариком, слишком скромным для взрослого. И имя какое-то – Мумтоз… Мумтоз-паровоз, обозвал я про себя в тот день человека, который, по сути, стал моим отцом. Он рано овдовел: жена с неродившимся ребенком умерли при родах. Работал инженером в каком-то почтовом ящике, а в свободное время что-то изобретал, выдумывал. Он одновременно занимался фотографией и пиротехникой, знал разные фокусы, собирал значки и марки, мог починить водопроводный кран, отремонтировать любую машину. Долгое время я куксился, подчеркнуто называл его дядя Мумтоз. Однажды мы с пацанами пошли купаться на Анхор, рядом с парком Победы. Там есть два изгиба. В этих местах закручивались мощные воронки. Мы про них, конечно, знали. Но в тот жаркий день я забыл об опасности и поплыл по течению реки. И вдруг меня стало с силой затягивать под воду. Я выныривал, но воронка снова тянула меня вниз. Не помню, как потерял сознание и практически утонул. Остальное мне уже рассказывали. Мумтоз каким-то чудом оказался в тот момент на реке. Сам Бог его послал! Не раздеваясь, он бросился в воду. Выныривал и снова нырял – искал мое тело. Нашел на дне между корягами. Вытащив меня на берег, Мумтоз принялся откачивать из меня воду, делал искусственное дыхание, бил по щекам и кричал: “Сынок! Сынок! Очнись!” И я очнулся. Увидев перед собой мокрое измученное лицо Мумтоза, заплакал и сказал: “Папа!” Он тоже расплакался, и мы, обнявшись, просидели на травянистом берегу целую вечность.
Странная штука жизнь. Если бы в то утро Исаак Давыдович не встретил маму и не решил бы познакомить ее с Мумтозом, я, наверное, так и утонул бы в той воронке. Мне здорово повезло с отчимом. Он, конечно, сильно отличался от моего идеала и даже от Санжара. Очень сдержанный, неприметный, он обладал каким-то внутренним стержнем и удивительным обаянием…»
В этом месте Асик хмыкнул.
– И все-таки я не пойму, почему ты придумал отчима? Ведь у тебя был отец…
– Сколько можно тебе объяснять! – не выдерживаю я. – Это – пьеса! Пье-са! Что-то взято из моей личной жизни, что-то из жизни моих знакомых, а что-то просто придумано! Это не автобиография, понял? Ты можешь испортить настроение кому угодно! Всё, закройся!
Читаю дальше:
«…А пока – праздник. Дворовый праздник, который из многих тогдашних посиделок запомнился мне на всю жизнь… Что тогда отмечали? Рождение сына Махмуда? Или возвращение из тюрьмы Санжара? Да, всё тогда перепуталось и перемешалось, и сами участники дворового торжества никогда бы не сумели дать определенный ответ. Иногда я задумываюсь… Жили, вроде, бедно… Да не вроде! Просто бедно жили… У всех были проблемы, да еще какие! А ведь собирались за общий стол и веселились! По-настоящему, искренне!»
Асик снова заговорил, пропитывая слова невидимым ядом скепсиса:
– Демиург доморощенный, а не слишком ли ты идеализируешь то время? Послушать тебя, так это просто рай на земле! Все друг друга любят, все такие симпатичные, добренькие. Не хватает крылышек за спиной. Почему не вспомнишь дворовые скандалы, грязные склоки?.. Как женщины ругались из-за того, кто первым будет полоскать белье у единственной во дворе водопроводной колонки? Вспомни этот бедный, убогий, почти пустой двор. Эту страшную уборную и зловонную мусорку, которую не убирали месяцами! А миллионы мух! Забыл?
– Нет, не забыл, – тихо отзываюсь я.
– Всё тебе сейчас мило: и тяжеленные чугунные утюги с углями, и вонючие керосинки и керогазы, и печка-голландка, которую зимой надо было топить два раза в неделю, а угля не хватало до марта, и ты лепил катышки из угольной пыли, не помнишь?
– Хватит, Асик…
– Нет уж, выслушай! – перебивает меня он. – Ты так «вкусно» описываешь дворовый праздник, но не хочешь вспомнить, что в будние дни самым популярным блюдом у вас был макаронный суп без мяса. Вы бегали в генеральский двор и воровали яблоки, потому что в доме они были редкостью! И арбузы на Алайском вы тырили не из романтики, а потому что вам, пацанам, элементарно не хватало витаминов! Всё забыл?
– Я ничего не забыл. Но пьеса не об этом… Всё, прекрати! Да! Я хочу вспоминать то, что хочу! Свое детство, свой двор, своих друзей!
– Лакировщик! – бросает мне страшное обвинение Асик.
– А ты…
Слышу голос Бори:
– Эй, Асад! Что с тобой? Заболел? На тебе лица нет… Такой бледный. Чай поставить?
– Нет, не надо. Это пройдет…
– Всё свою пьесу читаешь?
– Да… – разглаживаю я листы.
«…Рассказчик не уходит со сцены, присаживается за край стола. Сцена оживает.
Исаак стучит вилкой по стакану.
– Так, дорогие соседи, прошу тишины… Сегодня мы собрались по поводу ­появления на белый свет еще одного человечка… А где Мамура?
– Она ребенка кормит, сейчас спустится, – сообщает Махмуд.
В этот момент во двор входит Гамлет. Он тоже сегодня приоделся, настоящий стиляга: узкие брючки, туфли на толстой подошве, на голове взбит кок, на груди яркий галстук с пальмами и морем.
– Гостей принимаете?
– О, Гамлет! – радостно восклицает Махмуд. – Давай к нашему столу! Теща тебя любит – как раз к плову!
– Здравствуй, Гамлет!.. – улыбается Исаак.
– Исаак Давыдович! А я вас не узнал! А то вы всё в пижаме да в пижаме! Я вас перебил?
– Нет, ничего. Прошу любить и жаловать, это друг нашего двора Гамлет! Слышали про такого?
– Слышали… – Тельман подозрительно оглядывает пришельца. Что-то шепчет Жданову.
– Так, дорогие соседи, продолжим! Я начну со второго тоста… – Исаак подходит к Санжару, обнимает его за плечи. – Дорогой Санжар, все мы хотим поднять наши бокалы, – он поднимает граненый стакан, – в честь тебя… С возвращением домой, в наш Ташкент!
– Спасибо, Исаак Давыдович… – смущенно благодарит Санжар.
– Погоди, ты не все сказал, – поднимается Махмуд. – Хочу добавить. Хабиба-хон, вы достойны самых теплых слов. Все эти пять лет…
– Махмуд-ака… Ну не надо… – смущаетсяХабиба.
– Нет уж! Так и знай, Санжар! Все пять лет эта великая женщина думала только о тебе! Ждала. И все мы свидетели! Пьем за вас. Будьте счастливы!
Все поднимаются, чокаются разнобойной посудой, поздравляют Санжара и Хабибу.
Слышатся реплики: “Ну, вздрогнем”, “А вот попробуйте селедочку…”, “Что же ты не пьешь? Давай, до дна!” и т. д.
Во двор торопливо входит взволнованная Софья Ивановна. В руках – букетик цветов.
– Я не опоздала? – спрашивает она.
– Нет-нет, Софья Ивановна.
– Послезавтра – премьера. И я выпросила у администратора десять контрамарок! Так что всех приглашаю… – она оборачивается к Жданову: – И вас, Вася, я тоже персонально приглашаю…
– Спасибо… – удивляется Жданов. – Что, мадам Бовари будете играть?
– Нет-нет… – добродушно смеется Софья. – Какая из меня госпожа Бовари?.. Вы правы, Вася… В самом деле… годы. Но роль у меня замечательная – мать главного героя! А его играет наша восходящая звезда Ромочка Ткачук!
– Да вы присаживайтесь, Софья Ивановна, – радуясь примирению, говорит Жданов. – Что вам налить? Вина?
– Бр-р-р-р! Только не портвейн! Лучше водочки! – говорит актриса, накладывая в тарелку нехитрую закуску.
– Вот это правильно!
Стоп-кадр. Рассказчик обходит с рюмкой стол. Останавливается возле актрисы.
Рассказчик снов:
– Вообще-то, по-настоящему ее звали Софья Илларионовна Чхеидзе, но в жизни она была Софья Ивановна. Так было проще… Говорили, что ее отец, знаменитый грузинский князь, влюбился в русскую девушку и после отказа родителей выкрал ее и женился. От этого брака и появилась Софья Ивановна. Как она попала в Ташкент – покрыто мраком времени. Того странного, иногда словно вывернутого наизнанку, времени. Всю жизнь она проработала в театре Горького. Ее подоконники были уставлены геранью, по комнате бродили три избалованные кошки, подслеповатый пес Мирон, а в клетке жила беспокойная канарейка. С работы Софья Ивановна всегда возвращалась с цветами. Все знали, что чаще всего она покупала их сама… Когда она умерла, оказалось, что у нее никого нет… Ее нехитрую мебель разобрали соседи, а я нашел среди груды мусора, выброшенного новыми жильцами, связку старых конвертов, перетянутых муаровой, уже в пятнах, лентой. Сознаюсь, я прочитал эти письма. Это была переписка двух влюбленных. Он называл ее Софи, она его – Ник. Первые письма от Софи – сначала из Верного, потом из Ташкента – были датированы тринадцатым годом. Ник писал из Питера, через год – из Ростова, а последнее письмо – непонятно откуда. Я помню слова из последнего письма Ника: “Идет дождь, холодно, мерзко, и меня согревает лишь сознание, что на этом свете, в далеком Туркестане, есть Вы, моя несравненная, нежная, умная и самая-самая красивая Софи!” В конце стояло: “11 ноября 1915 года”. Видимо, Ник погиб… Потому что переписка резко обрывалась… Я вчитывался в мелкий каллиграфический бисер любовных писем, ощущал едва уловимый запах духов и начинал осознавать, что жил рядом с настоящей аристократкой, человеком высокого ума и тончайших чувств. Софья Ивановна!.. А она так и не научилась разжигать примус…»
Голос у Асика крайне раздраженный:
– И это всё ты собираешься читать со сцены? Зрители вызовут автора и закидают гнилыми помидорами! И будут правы! Это не пьеса! Не пьеса!
– Да не будет это всё произноситься со сцены! – кричу я ему.
– Зачем же ты это пишешь? Для кого?
– Это мои воспоминания, они должны помочь актерам, да и читателям, понять, чем мы жили… Как мы жили! Всё, читаю!
«…Из дома выходит Лола. Подходит к Кумуш, что-то шепчет на ухо.
– Какие танцы? – строго говорит Кумуш. – Нет, ты сегодня никуда не пойдешь!
– Ну мам!
Рядом с ними появляется как черт из табакерки галантный Гамлет.
– В самом деле, какие танцы? Я принес самый писк музыкальной моды! – Гамлет достает из кармана целую пачку гибких пластинок на рентгеновских снимках. Ставит одну из них на диск патефона. Сквозь шипение доносится лихой рок-н-ролл.
– А? Лола, ништяк? А вы говорите – танцы! У вас там одни польки и падеграсы! А вот еще! – он меняет пластинку. – Чудо нашего века! Золотая труба и золотой голос Луи Армстронга! Присаживайтесь, девушка. Кстати, меня зовут Гамлет… А вас?
– Лола…
– Лола, иди сюда… – строго окликает Кумуш. – Садись рядом!
– Ну вот, на танцы девушку не пустили и здесь оказываете давление, – упрекает Гамлет. – Лола, а вы танцуете буги?
– Нет… – тихо отвечает Лола.
– Хотите, научу? – всё внимание на Гамлете.
– Лола… – хмурится Кумуш.
– Ну мам!
Гамлет ставит новую пластинку, накручивает пружину.
– Это – буги! Буги-вуги! Танцует весь мир! “От Москвы и до Калуги мы лабаем буги-вуги!” Это очень простой танец… Честное слово! Я вас научу, хотите?
Лола умоляюще смотрит на мать. Та отворачивается.
Гамлет берет девушку за руку и выводит в центр двора. Начинает танцевать, да так зажигательно, что Лола тут же подхватывает движения новомодного танца.
– Вот оно – тлетворное влияние Запада!.. – насаживая огурец на вилку, мрачно заключает Тельман.
– Я бы этих стиляг привязал к позорному столбу – и ремешком по заднице! – наливая водку, вторит ему Жданов.
– Эй, хватит! – кричит Тельман. – Санжар, меняй пластинку! Давай что-нибудь наше!
– Правильно! Советское! – Жданов закусывает селедкой.
Танец кончается. Санжар берет первую попавшуюся пластинку, ставит. Звучит мелодия вальса “Брызги шампанского”.
– Вот это другое дело!
В этот момент на лестнице появляется Мамура с младенцем на руках».
– Да, прямо «Мадонна с младенцем Иисусом»! Сколько картин на эту тему было написано за историю человечества! Сколько тонн масляной краски было истрачено! А сколько раз подобные сцены мы видели в кино, на сценах театров. Не хватает органной музыки и сияющего нимба!
– Зря издеваешься и ёрничаешь! На этом весь мир стоит! Женщина и ребенок – смысл жизни! Циник!
Асик хмыкает и замолкает.
«– А вот и главный герой торжества – маленький Санжар! – объявляет Хабиба. – Мамура, давай спускайся. Мы тебя тут заждались!
Мамура с ребенком подходит к столу, улыбается. Потом садится рядом с Хабибой, целует ее.
– А можно я скажу? – неожиданно говорит Хабиба. – Дорогая Мамура! Дорогой Махмуд-ака! – волнуясь, произносит она. – Сегодня у нас замечательный день! Да у всех нас! Я хочу поздравить вас от всей души, от всего сердца! Пусть этот малыш растет крепким, здоровым!
– И пусть дети будут чуть счастливее нас… – неожиданно добавляет Малика.
Она быстро вытирает выступившие слезы и застывает в стоп-кадре.
Рассказчик снов:
– Мама… Она родилась в Коканде в очень уважаемой семье. Ее отец был набожным человеком. Занимаясь купеческим делом, ездил с товаром в Россию. Кроме того, он был членом правительства Кокандской автономии. В первую волну сталинских репрессий, еще в 31 году, был расстрелян, имущество и дом конфискованы. Мама с бабушкой и пятью братьями и сестрами переехали в Ташкент, мыкались по углам, страдали от беспросветной нищеты и голода. В войну мама еще подростком работала на оборонном заводе, собирала снаряды. Клеймо дочери врага народа навсегда закрыло перед ней двери какого бы то ни было высшего учебного заведения… После войны стала работать на 2-ом хлебозаводе… Это во многом помогло выжить ее многочисленным братьям и сестрам. На заводе познакомилась с моим отцом, который работал там водителем. Вот в этот двор они и переехали. А потом родился я. Может быть, это время было самым счастливым для мамы… Семья, муж, ребенок, колыбелька из корзины, крыша над головой… Отец умер внезапно – прямо за баранкой хлебовоза. Виной оказался малюсенький осколок мины, чуть больше спичечной головки. Пять лет он таился у сердца, а потом убил отца. Мама… Сколько унижений, страданий и боли она перенесла за свою жизнь! У нее отняли все: имя (она вынуждена была после расстрела отца изменить фамилию), немалые богатства, которые должна была унаследовать от родителей, право на нормальную жизнь, веру. Я мысленно возвращаюсь к ее жизни и поражаюсь ее жизнелюбию, огромной внутренней силе… Нет, мама была не одна такая. Это целое поколение… Жизнь их била, мяла, брала на измор, но они все вытерпели, смогли преодолеть невыносимые для нормального человека испытания… Я помню день смерти Сталина. Помню, как все плакали… Как рыдала мама… Плакала по человеку, из-за которого она потеряла всё. Какое же великое противоречие было во всем этом!..
Во время этого монолога Рассказчика снов – почти с самого начала – возникает мелодия “Сато”. Удивительно печальная, глубокая мелодия. Рассказчик снов уходит в сторону и сцена вновь оживает.
– А теперь – небольшой сюрприз! – торжественно произносит Исаак.
Он идет за угол и вывозит детскую коляску с одеяльцами, пеленками и погремушками.
– Это маленькому Санжару! Подарок от нашего двора и от нашего гостя Гамлета!
Во дворе раздаются аплодисменты, возгласы удивления и восхищения.
– А вот подарок для большого Санжара.
Исаак вынимает из кармана коробочку и достает из нее часы.
– “Победа”, семнадцать камней! Пусть эти часы отсчитывают для тебя новое, свободное, время, и пусть каждая минута будет счастливой!
– Откуда у тебя деньги? – испуганно спрашивает Броня.
– Броня, все в порядке! – успокаивает ее Исаак.
– Исаак, ты знаешь, кто-нибудь донесет в милицию, что ты разбрасываешься деньгами! Откуда ты их взял, немедленно отвечай! – нервно продолжает допытываться Броня.
– Это честно заработанные деньги! – объясняет ей Гамлет. – Просто я предоставил Исааку Давыдовичу возможность самому найти им достойное применение! Успокойтесь… Вот, выпейте воды!
– Эй, вы когда-нибудь угомонитесь? – кричит Махмуд.
Все снова рассаживаются. Санжар встает, говорит с улыбкой:
– Дорогие соседи, друзья… Спасибо вам за все… Что так встретили… Что помогали Хабибе… За наш двор! За нас!
К нему подходит Исаак.
– Я добавлю, можно? Хочу предложить тост за наш город… За мой город. – Исаак несколько секунд молчит. – Большую часть жизни я прожил в Одессе. Но Ташкент стал моим домом, – он кашляет, вытирает слезы. – Он приютил меня, мою семью, дал кров, работу. Он отогрел мое сердце…
– За Ташкент!
– За наш двор!
Махмуд тем временем раскладывает плов по ляганам и разносит по столам.
– Плов ждать не любит! Давайте-ка, пробуйте! – говорит Махмуд.
Двор дружно приступает к почти сакральной трапезе – к плову.
Ах, плов, плов! Его готовят во многих уголках мира. По количеству рецептов его приготовления он, кажется, превосходит все известные блюда. Есть, говорят, даже плов из мидий! Бр-р-р! И все яростно спорят, у кого плов лучше. В Баку или Душанбе, в Казани или Уфе, в Самарканде или Хорезме. У каждого народа есть свои, самые невероятные легенды, откуда появилось это удивительное блюдо, кто и когда его придумал… Но все скромно замолкают, когда упоминается настоящий мировой бренд – узбекский плов! Тот самый, который прославил и милиционера с огромными усами Махмуда Муйлова, как одного из лучших ошпозов (поваров плова). В те времена не было кондитерских, кулинарных и тому подобных конкурсов. Не до того было. Но если бы Махмуд-ака дожил до наших времен, он бы славился не только своими усами, но и своим пловом! Это мясо, тающее во рту, этот янтарный рис – рисинка к рисинке, этот необыкновенный аромат и вкус! А еще, если там присутствует горох, изюм, специи, зира, чеснок, айва и репа – объеденье! Плов… Он сопровождает нас не просто всю жизнь. Он с нами в самые важные этапы ее: в наше рожденье и в дни рождения наших детей, в дни свадьбы, в дни, когда мы прощаемся навсегда с близкими… Знаем, что и в наш уход обязательно разожгут под котлами огонь, обжарят мясо, приготовят плов. И кто-то, даже случайно забредший на поминальный плов, вспомнит нас добрым словом. Он, как верный друг, и в радости и в горе».
– Надо же! Прямо гимн плову! – вставляет свое неугомонный Асик.
«– Плов отменный! – хвалит Гамлет. – Спасибо, Махмуд-ака.
– На здоровье, уважаемый! Люблю, когда доедают до последней рисинки! – довольный Махмуд подкручивает буденновские усы».
– Чай пьем, плов кушаем, Тамара Ханум слушаем! – хихикает Асик. – Знаешь, есть разные виды животных – травоядные, плотоядные, а ты – из рода пловоядных!
– Остряк!
«…Женщины собирают со стола пустые ляганы.
Ольга разносит чайники с чаем.
Кумуш ставит на стол домашний пирог.
– Угощайтесь…
Мужчины покуривают, о чем-то беседуют.
Тельман выносит из дома баян. Дает его Жданову.
– Давай, дядь Вась, тряхни стариной!
Жданов поправляет ремни и начинает играть.
И над двором сначала нестройно, потом более слаженно, с нарастающей громкостью звучит песня: “Как много девушек хороших, // Как много ласковых имен…”
Поют все. В том числе и Рассказчик снов. А потом сами себе аплодируют.
– Василий! Сыграй для Брони… – с улыбкой просит Исаак. – Подними настроение, а? По старой памяти!
– Без двадцати восемь? – улыбается Жданов.
– Точно! “Семь сорок”!
Жданов начинает играть еврейскую мелодию. Исаак берет Броню, которая поначалу сопротивляется, но постепенно входит в ритм. Через некоторое время танцует почти весь двор. Когда танец кончается, на середину выходит Махмуд и говорит с наигранным гневом:
– Что такое? Безобразие! Еврейскую, русскую музыку играете, почему нет узбекской?
Санжар ставит пластинку. Звучит “Лязги”. Махмуд артистично, с юмором танцует “Лязги”, выводит в круг соседей. Жданов подыгрывает музыке на своем баяне.
В этот момент во двор входит Тохтаев.
– Что за шум? – спрашивает он и замечает Гамлета. – А-а! Вот ты, наконец, и попался!
Гамлет неожиданно берет его за руку и вводит в круг. В “Лязги” есть танцевальный момент, напоминающий бой петухов. Вот и сейчас милиционер Тохтаев и стиляга-шулер Гамлет танцуют под “Лязги” танец петухов. Все вокруг хохочут и аплодируют. Во время танца два противника обмениваются репликами:
– Так попался?
– Вы о чем?
– Теперь тебе не убежать!
– А я и не убегаю.
И так далее. Этот, как, впрочем, и другие эпизоды, связанные с пением и танцами, надо решать импровизированно».
– О да, конечно! – говорит Асик и зевает. – Сцена толком не закончена, и ты прибегаешь к спасению: импровизируйте, други, как бог на душу положит!
– На самом деле, мне хочется, чтобы какие-то сцены зависели от актеров, от их интуиции, от их опыта! Что в этом плохого? – пытаюсь оправдаться я.
– Ну и хитрый же ты! – уже мягче укоряет меня Асик.
«Махмуд берет в руки рубаб и начинает играть “Тановар”. Первой в круг выходит Кумуш, потом вытягивает Малику. Малика танцует по-особенному, что называется, с выходом. Танец захватывает всех».
– Идеальная сцена для провинциального театра музыкальной комедии! – иронизирует Асик.
– Даже если! – не выдерживаю я. – Музыка, танец украшают любую постановку! И кроме того, такие сцены любят актеры!
– Откуда ты это взял? У Станиславского?
– Асик, иногда ты мне напоминаешь вредного, ворчливого старикашку!
– Знал бы, кого ты мне напоминаешь, драматург хренов!
«– Давайте сфотографируемся на память! – предлагает Мумтоз. Расставляет деревянный штатив, устанавливает фотоаппарат-гармошку “Москва” со вспышкой.
Соседи рассаживаются, как на старинном фото: кто-то ложится на пол, кто-то залезает на скамейку. В центре – Мамура с ребенком на руках. Рядом – чинный Махмуд.
Мумтоз наводит аппарат, нажимает на автоспуск и бежит к группе. Долго жужжит пружинка автоспуска и, наконец, ослепительная вспышка блица.
Звучат “Брызги шампанского”.
На экране сцены одна за другой меняются даты: 1961-ый, 1962-ой, 1963-ий, 1964-ый, 1965-ый, 1966-ой…
Резко гаснет свет. Через паузу раздается страшный гул, скрежет ломающихся стен, неистовый лай собак, крики и стоны людей, звон бьющейся посуды.
Слышится голос диктора: “26 апреля в Ташкенте произошло сильное землетрясение в семь с половиной баллов по шкале Рихтера. По имеющимся на этот час сведениям жертв нет… Эпицентр землетрясения…”
Рассказчик выходит на сцену. На экране возникают слайды – целый ряд фотографий Ташкентского землетрясения 1966 года.
Рассказчик снов:
– Мы все это помним. Этого нельзя забыть, потому что для ташкентцев землетрясение стало своеобразным рубежом… Рубежом целой эпохи нашего города… Помните? “Трясемся, но не сдаемся”, “Ташкент будет лучшим городом страны”, “Боль наша, Ташкент!” И для нашего двора эта трагедия стала концом… Его снесли, осталась лишь эта чинара рядом с новым проспектом…
Возникает фотография, которую когда-то сделал Мумтоз. На фотографии, кроме героев пьесы, много мальчишек и девчонок, незримо присутствующих в действии.
– Землетрясение разметало наш двор в буквальном смысле слова… Кто-то взял участок “под котлован”, как тогда говорили, кто-то навсегда уехал из города, кто-то перебрался в отдаленные районы… Кто где… А многих нет и вовсе…
Рассказчик подходит к экрану с групповой фотографией. Медленно идет вдоль, вглядываясь в лица.
– Мама, Мумтоз… Они, наверное, так подходили друг другу, что небеса призвали их почти одновременно, с разницей в один месяц…
А это – Лола. Самое интересное, что тот вечер стал и для нее судьбоносным. Она вышла замуж за карточного шулера и стилягу Гамлета… Правда, сейчас его зовут Гани Турсунович Хасанов, и он один из самых крупных предпринимателей в Ташкенте. Лола – маленькая хозяйка большого дома, гранд-дама…
Санжар и Хабиба… Живут сейчас в Питере. Мы стали родственниками. Я женился на их дочке. Тогда ее еще не было.
Дядя Махмуд… Им тогда выделили участок на массиве Октябрь. С трудом построил дом и, как я слышал, сейчас он председатель махаллинского комитета. Тельмана уже нет в живых. Про Софью Ивановну я уже рассказал.
Исаак Давыдович… Он долго сопротивлялся: не хотел ехать на историческую Родину. Но родственники уговорили… В Израиле он зачах и вскоре скончался. Ёська с матерью перебрались из Израиля в Америку. Недавно он звонил мне из Филадельфии. Кстати, он открыл там ресторан и назвал его “Ташкент”. Знаете, что он сказал мне напоследок? “Как я хочу взобраться на наше дерево!” Вот так! Голос его задрожал, и я понял, что Ёська, мой друг детства, богатый Иосиф Исаакович, там, в Пенсильвании, плачет…
А это Пашка… Павел Васильевич Жданов пошел в армию, воевал в Афгане, сейчас на пенсии где-то под Костромой. Они с Ольгой уехали туда после смерти дядя Васи…
А вот этот малыш – маленький Санжар, сын Махмуда и Мамуры… Тоже, как и отец, пошел работать в милицию. Осенью погиб на киргизской границе. Ему было сорок. Всего сорок! Или – уже сорок?
Время… Какое относительное понятие… Иногда минуты тянутся вечность, а порой не успеешь и глазом моргнуть, как пролетело десять, потом двадцать лет. Вот уже перешагнули рубеж веков и тысячелетий… Миллениум… А тогда мне казалось: ух ты – двадцать первый век! Когда он наступит?!
Наступил…
Постепенно сцена заполняется героями спектакля.
Рассказчик снов:
– Один мой ученый друг сказал как-то, что Ташкент обладает некой аурой. Я не специалист в эзотерике, но твердо знаю, что на самом деле есть нечто, отличающее наш город от других мест на земле… Пройдут еще годы, но Ташкент по-прежнему будет соответствовать тем эпитетам и сравнениям, которые стали постоянными его спутниками: “город мира…”, “жемчужина Востока”, “город хлебный”, “город солнца и улыбок”… и любви…
Город мой, прими мой поклон!»
– Ладно, прощаю тебе твой патриотический пафос… – снисходительно произносит Асик. – Но ответь мне, пожалуйста, о чем эта пьеса?
– Как о чем? О моем городе… О… – замолкаю я в затруднении.
– Не мямли! – перебивает Асик. – Сам толком не знаешь, о чем твой опус… Все размыто, эпизоды разрозненны!
– В том-то и дело! – с жаром говорю ему я. – Это сны. Просто сны… Разве это непонятно из самого названия?
– Конечно, легче всего оправдаться этим! «Сны»! – Асик говорит тоном преподавателя по теории драматургии. – А где сюжет? Где завязка, где кульминация, где развязка? Где атмосфера окружающей действительности?
– Здрасьте! А все мои ремарки? Сам упрекал, что они слишком пространны! – занимаю я глухую оборону. – Согласен, сюжета как такового нет! Но разве в жизни есть твои пресловутые «завязки, кульминации и развязки»? Человеческая жизнь состоит из миллионов сюжетов, сюжетищ, сюжетиков и совсем малюсеньких событий… Они как нервные окончания в организме, их невозможно сосчитать! А «развязка», к сожалению, у всех одна. Начиная с инфузории туфельки, кончая венцом творения гомо, который сапиенс.
– Тупой, упертый материалист! Хорошо тебе промыли мозги, начиная с детского сада, кончая институтами! – желчно говорит Асик. – Ладно. Жанр своей пьесы хотя бы можешь определить? Что это – драма? Комедия? Трагедия?
Ох, и зловредный этот Асик!
– Слушай, ты, теоретик, в жизни есть всё: комедия соседствует с трагедией, а драма – с пошлым водевилем! И все теоретические рассуждения о жанре, сюжете, композиции, фабуле и всяких аллюзиях – не более чем примитивные ремешки, которыми пытаются как-то связать отдельные человеческие истории… По сути, очень простые!
Я спорил со своим Асиком, но внутренне понимал, что и он прав.
– Всё! Я устал от тебя! – сказал я Асику.
Он обиженно замолчал и, наверное, отвернулся от меня. Хотя мне это было безразлично.
Последняя страничка пьесы:
«Откуда-то издалека возникает песня о Ташкенте, спокойная, под аккомпанемент гитары:

Ташкент, прими мое признанье
В любви и нежности к тебе.
В минуты радости и испытаний
С тобою я во всем, всегда, везде…

Участники спектакля прощально кланяются.
Занавес».
Я захлопнул папку с пьесой. Конечно, режиссера, да и Асика, можно понять. Одни монологи, в большинстве своем грустные, и ностальгия, такая же печальная. Никто не раздевается, никто не занимается сексом, никто никого не убивает. Нет всего того, что мутью заполнило экраны и сцены.
По чему мы ностальгируем? По времени, в котором жили? И по нему. Но больше – по тем «всполохам детства», по тем порывам юности, когда всё смешивалось в сложном узоре романтики и буйства гормонов, когда наивные мечты сталкивались с грубыми реалиями времени… Когда нежные стихи перекрывал лающий голос старшины: «Рота, бля, равняйсь!» Когда книги и кино заменяли нам настоящую жизнь, а музыка делала свободными и богатыми. С музыкой, которая звучала в наших бедных дворах, мы становились равными всем, даже тем, кто слушал эти же потрясающие мелодии в своих помпезных дворцах или под пальмами Ниццы. А через битлов или Нино Роту мы постепенно приходили к Баху и Моцарту, Шопену и Рахманинову. А узнав песни Окуджавы, мы начинали читать стихи Пушкина, Элюара, Бёрнса, Бодлера…
Мои размышления прервал Асик:
– Ну что, дочитал, наконец, собственную пьесу? И глубоко задумался, неврастеник! Эх, автор, автор! Приукрасил ты многократно. А время было намного жестче. И герои были совсем другие. Но… Но… Но… Я знаю они стоят перед тобой как живые… Знаю, что ты и сам бы поставил эту пьесу. Только, боюсь, слезы будут мешать тебе в работе. А сейчас не любят, когда кто-то плачет. Ничего, не расстраивайся. В столе ей будет уютно.
– Да, Асик, ты прав… – тихо и грустно соглашаюсь я.
Я немного успокоился.
Окончательно отвлек меня от собственных мыслей голос Бори:
– Ну что, Асадик! Машина в полном порядке… Можно и расслабиться… Иду мыться!
– Боря, прошу, не называй меня так! Меня зовут Асад, Асадилло!
– Хорошо, братишка, больше не буду!
Он взял в руки пьесу, раскрыл ее. Стал листать.
– Это ты всё сам напечатал?
– Да.
– И придумал сам?
– Конечно.
– Молодец… А я и письмо сейчас не напишу, – и добавил грустно: – Да и некому писать… О, у тебя здесь и Гамлет есть? Я его хорошо знал… Стоп! Какой же он стиляга? Нормальный был человек, авторитетный, по понятиям жил…. Это ты приврал, Асад.
– Может, это другой Гамлет?
– Нет… Что-то много у тебя несовпадений… И ОРУДовец с усами. Его не Махмудом звали… а Абдужаббором. Ну да ладно. Что-то нос чешется!
Боря весело подмигнул мне, предвкушая будущую вечернюю трапезу. В этот момент к нему подошел очередной клиент и стал нудно рассказывать о проблемах с его машиной.
– Дядь Боря, а сегодня никак нельзя? – канючил он.
– Слушай, парень, ты бы еще ночью притаранил свою тачку! – начал раздражаться Боря, потому что мысленно был уже совсем в другом месте. – Всё, я закончил и имею право на отдых! Вот, меня знаменитый писатель приглашает! И известный режиссер!
– В своем подъезде! – повторил я шутку своего знакомого.
– Ладно прибедняться! Ты только посмотри, – Боря потряс папкой. – Всё это он написал, сам! И из своей головы! Понял? А ты тут со своей тарахтелкой… В понедельник после обеда приедешь.
…Ресторанчик, где мы решили слегка «расслабиться», располагался на берегу Салара, возле вокзала. Боря не зря ходил именно сюда. Почти все здесь хорошо его знали. Он был своим в доску, потому что хозяин, Карэн Вабкентович, доверял свою бэушную «БМВ» только Боре.
Официантка Алевтина, Аля, приветливо встретила нас, усадила за столик у окна.
– Как всегда? – спросила она, пряча в карман фартука карандашик и блокнот.
– Да, как всегда. И скажи Толипу, чтобы не пережарил жигар, чтобы чуть с кровью, – по-хозяйски распорядился Боря.
Первым на столе появился чайник крепчайшего черного чая и пиалки «Пахта-гуль».
– Если начать с водки, организм изумится и воспротивится. Поэтому всегда надо начинать с чая, понял? – еще во время первой нашей посиделки в этом заведении философски объяснял Боря. Он знал толк не только в автомобилях.
Мы степенно пили чай, а Аля сноровисто накрывала на стол – «как всегда».
А Борино «как всегда» состояло из соленого ассорти с квашеной капусткой, истекающими соком бурыми помидорами, хрустящими огурчиками с пупырышками. За ассорти шла великолепная сюзьма с красными пятнами перца на макушке. За сюзьмой – мясное: тонко нарезанная колбаска, казы, немного языка, а сверху – веточка укропа. Хлеб: лепешки и «бородинский».
Холодная, а оттого тягучая, водка потекла в рюмки.
– Ну что, за машину? – поднял я рюмку.
– Да ну ее! – отмахнулся Боря. – Машина – железка бездушная… Давай-ка, Асадик… то есть Асад, выпьем за хорошее настроение.
Я удивленно взглянул на него.
– Да-да… Я за тобой наблюдаю весь день, что-то у тебя не так… – Боря улыбнулся. – Давай держи хвост пистолетом! Все будет хорошо, братишка!
И вдруг наступило то самое благостное спокойствие, о котором я подсознательно мечтал с самого утра. И не от выпитой водки или хруста соленого огурца… А от этой уютной обстановки, от улыбчивой официантки, от коричневой воды мелеющего Салара за окном, от негромкой музыки, от тихого и неожиданно мудрого голоса Бори.
Аля принесла две палочки жигара.
Боря с аппетитом приступил к шашлыку, удовлетворенно оценил его качество:
– То что надо! Золотая серединка! Многие ведь не умеют готовить настоящий жигар… – Аля неназойливо наполняла наши рюмки. – Слушай, забыл, как называется твоя пьеса?
– «Сны о старом Ташкенте».
– Во-во… Она про детство?
– Да, и про детство тоже.
– Ну вот и тост родился! За твою пьесу и за наше с тобой хорошее настроение!
Кто-то сказал, что повод для тоста всегда найдется, было бы что в стакане.
Заиграла музыка. Молодой парень запел под компьютерные минусовки популярные хиты, которые распевали во всех ресторанах от Балтики до Владивостока. Про стюардессу по имени Жанна, про Ксюшу, у которой юбочка из плюша, про первый тайм, который мы уже отыграли…
После четвертой рюмки Боря пододвинулся ко мне поближе и почти шепотом, как бы по секрету, сказал:
– Слушай, я знаю, где у тебя ошибка!
– Какая ошибка? – не понял я.
– Ошибка в названии! «Сны о старом Ташкенте»…
– С чего это ты вдруг? – искренне удивился я.
– Совсем не вдруг! Подумай сам, ты жил на своей Балыкчинской… Так?
– Ну…
– Я жил на Кашгарке… В комнатушке два на три нас было шестеро! А Карэнчик жил в двухэтажном доме с хрустальными люстрами и прислугой… А, предположим, этот шашлычник Толип жил в махалле на Кукче, рядом с мечетью. Так?
– К чему это ты? – пожал я плечами.
– К тому, что у всех не могут быть одинаковые сны, особенно про детство… Понимаешь? Тебе снятся свои сны, мне – свои, кашгарские, Толипу снится его мазанка со скорпионами, а у Карэна совсем другие сны!
В этот момент к столику подошла Алевтина.
– У вас всё в порядке? – спросила она, собирая пустые палочки.
– Да-да… Вот скажи, Алевтина, что тебе обычно снится? Ну, по ночам какие у тебя бывают сны? – настойчиво допытывался Боря у официантки.
– Да разные, – смутилась она. – Я их и не запоминаю… – потом лукаво улыбнулась: – По ночам другим заниматься надо! – и ушла.
– Вот так, Асад. А эта Алевтина наверняка родилась и всю жизнь прожила где-то на двадцать глухом квартале Чиланзара, в бетонной хрущобе… Так какое детство должно сниться ей? Поэтому мне так кажется: ты должен изменить название. Не «Сны о старом Ташкенте», а «Мои сны»… И не надо про «старый Ташкент»…
«Медовая» уже сделала свое дело. И мысли перекатывались в голове лениво и как бы «в рапиде».
Да, думал я, Боря прав. Взять моих племянников. Они жили с бабушкой на Себзаре, в кривых тупичках на Зенитной. И, приходя к нам, на Балыкчинскую,­­­­ ­­в гости, испуганно оглядывались, будто попали в чужую, незнакомую страну. Или мой приятель Алексей… Все свое детство он прожил в Шумиловском городке, в домике с типичным для Подмосковья палисадником рядом с милицейским госпиталем. Он рассказывал, что, когда в детстве первый раз попал в Старый город и увидел медресе Кукельдаш, серьезно подумал: это декорации какого-то фильма.
– Да, Боря, согласен, Ташкент большой и очень-очень разный! – резюмировал я.
– Во! Давай за Ташкент!
Асик шепнул мне на ухо:
– Рюмки здесь объемистые… Будь осторожен. Не пей до дна! И вообще, сбавьте темп!
– Не твое дело, зануда! Ты же знаешь мое настроение. Поэтому отвяжись, Асик!
Боря посмотрел на меня странно, но промолчал.
Певец запел с кавказским акцентом песню о маме. В другое время я бы строго сказал, что песня чересчур душещипательна, слащава и безвкусна. Но сейчас, к собственному удивлению, она мне нравилась. «Мама, любимая, где ты, родная?» У меня вдруг перехватило горло и горячая слеза поползла по щеке. Депрессия всегда сентиментальна. Рваные воспоминания, старые и свежие обиды, бесконечная жалость к себе – всё это переполняет нас в такие минуты, особенно под допингом «огненной воды»…
– Эй, ты где? – похлопал меня по плечу Боря.
Я вернулся в ресторан.
– Тебе надо подлечить нервы.
– Нервы? Какое тебе дело? – что-то неприятное кольнуло меня. Я вытер мокрое лицо.
– Я же слышал: ты вслух с кем-то разговариваешь! А это очень плохой признак! – шептал автомеханик. – У меня брат с катушек слетел в сорок два года… А начинал он как раз с этого: с кем-то всё говорил, говорил…
– Тебе показалось.
– Нет, не показалось! Сам слышал! Ты с какой-то Асей болтал, даже злился. Нервы, братишка, это очень серьезно, от них все болезни.
Я промолчал. Не мог же я здесь, в ресторанном шуме и гаме, рассказать об Асике. Объяснить это было бы слишком сложно, и Боря так и не понял бы, о чем, собственно, речь.
Я сменил тему и сказал, что в этом заведении и в самом деле неплохо готовят. И хорошо, что у Бори есть такие клиенты и знакомые. А про себя подумал, что было бы хорошо также, чтобы Боря больше не советовал мне непременно лечить нервы. Хотя кто его знает? Может, и надо?
Мой Асик, естественно, встрепенулся:
– Ну вот, кроме тебя, обо мне знает еще и Боря, – с некоторым тщеславием заявил он. – Поздравляю! Так расскажи человеку, что я вовсе не Ася, а Асик. Ему будет интересно узнать, как, где, когда и при каких обстоятельствах я появился на свет.
– Послушай, дай отдохнуть мне от сегодняшней нервотрепки! – устало взмолился я. – Сгинь, Асик!..
Боря внимательно посмотрел на меня.
– Вот, только что ты вслух опять сказал про Асика… – тревожно произнес он. – Опять скажешь, что мне показалось?
Я только отмахнулся. Закрыл глаза, и моя «машина времени» – моя память – рванула в август шестьдесят первого года, в спортивно-туристический лагерь «Юный краевед», который располагался в уютном урочище Каранкуль-сай в предгорье Чимгана…
…В горах, как обычно, быстро стемнело. Внизу, за фанерной пристройкой, тарахтел старенький генератор – движок. Он давал ток, которого хватало только на электропроигрыватель «Даугава» и две лампочки-двадцатипятки. Одна освещала «танцплощадку» – утоптанное место под единственным в лагере столбом, вторая – крыльцо деревянного спального корпуса. С шипением звучала заезженная пластинка. «Джама-а-а-а-йка!» – звонкий голос Робертино Лоретти уносил куда-то далеко-далеко.
Я танцевал с девочкой из Воронежа. У нее было необычное для нашего слуха имя – Инга. Каждое лето она приезжала к отцу, который служил военным летчиком и жил в авиагородке, что за ТашМИ. Он дружил с начальником лагеря «Юный краевед».
Ин-га… Я был до смерти (как мне тогда казалось) влюблен в нее. Но так близко мы никогда не были.
Кто-то тихо сказал мне: «Пригласи ее немедленно, не будь трусом!»
И я на деревянных ногах подошел к Инге. Высохшим языком спросил: «Можно вас?» Она улыбнулась и взяла меня за руку. Танцевали молча, по-пионерски – на расстоянии, боясь смотреть друг на друга. «Джама-а-а-ай-ка!» – звучало в вечернем сумраке. Моя правая рука была на талии Инги, сквозь маечку я чувствовал тепло ее тела, вдыхал ее запах, в короткие мгновенья видел ее искрящиеся глаза. И это приводило меня в настоящий трепет. Она, словно нечаянно, шевельнула пальцами левой руки, будто подала мне тайный, никому не ведомый сигнал. И я ответил ей. Эти робкие прикосновения были для нас в те доли секунды чем-то самым важным, самым сокровенным.
Вдруг внизу что-то грохнуло, и моментально погас свет. Песня оборвалась на полуслове: «Джа…» Наступила кромешная темнота, и в образовавшейся тишине неестественно громко заверещали сверчки.
«Движок … накрылся!» – послышался снизу хриплый голос завхоза Мити. «Говорил я тебе, обормоту, почини как следует, …твою мать!» – ответил голос начальника лагеря.
Мы продолжали стоять с Ингой, как в игре «замри».
Мелькал, метался внизу лучик китайского фонарика, слышались ругань и мат.
«Отбой! Всем в корпуса!» – раздавались голоса инструкторов.
Мы стояли за стволом толстого дерева, и, даже если бы сейчас зажегся свет, нас никто бы не увидел.
Прижавшись, Инга повторяла: «Асик! Ты хороший… Я буду писать тебе… А ты?» «Я тоже…» – шептал я, и мы целовались снова и снова. Как неумелы, но как сладки первые в жизни поцелуи!..
Послышался грозный окрик начальника лагеря: «Инга! Ты где?» Мы резко отпрянули друг от друга. Луч фонаря скользнул по нашим лицам. «Ах, вот вы где! Ну-ка марш в отряд! Ильхамов, завтра на кухню дежурным, наряд вне очереди, ясно?»
Утром я чистил картошку и вдруг явственно услышал чей-то голос:
– Оно того стоит, не правда ли?
Я оглянулся. Кроме поварихи, рядом никого не было.
– А ведь здорово было вчера! – повторил кто-то невидимый. – Хорошо, что движок накрылся медным тазом, правда?
– Кто ты? – дрогнувшим голосом спросил я и вспомнил, что вчера именно этот голос сказал, чтобы я пригласил Ингу на танец.
– Я? Я Асик… Твой Асик. Ведь так тебя назвала Инга? Асик. Запомни.
И он стал приходить ко мне – каждый день и почасту.
А Инга уехала к себе. Какое-то время мы писали друг другу письма. На ее конвертах так и стояло: «Ташкент, главпочтамт, до востребования Ильхамову Асику». Потом ее отца перевели в Венгрию, и Инга уехала вместе с ним. А еще через некоторое время следы ее затерялись, растворились, как туман на утренней речке.
А мой… Ее Асик… остался…
– Ты чем-то недоволен? – послышался голос Асика.
– Я? – от нахлынувших вдруг воспоминаний, говоря высоким «штилем», сердце мое смягчилось, я стал добрее. – Да нет, Асик, я доволен. Всё хорошо. Спасибо, что ты есть…
– Не ругайся со мной, ладно? – тихо попросил Асик. – Тебе это не идет.
Я только кивнул Асику в ответ.
Улыбчивая Алевтина поставила на стол тарелку с очередными палочками шашлыка, уже мясного, освежила наши рюмки.
– Всё в порядке? – блеснула она золотой фиксой.
– Спасибо, Аля… Всё хоккей! Слушай, что-то скучно стало, посиди с нами! – Боря взял ее за руку.
– Что вы, дядь Борь, Карэн Вабкентович узнает – накажет… – зардевшись, сказала Аля и мягко высвободила руку.
Она ушла, а Боря смотрел ей вслед. Так же, как смотрят миллионы мужчин, любуясь чарующей волнообразной походкой женщины с привлекательной фигурой.
Он залпом выпил водку.
– Хорошая, – кратко оценил он, и было непонятно, относятся эти слова к Але или к водке.
Я вздрогнул, потому что услышал вступление к «Кашгарке».
Ресторанный певец запел, подражая голосу и манере Бори Ташкентского:
Юность моя клевая, юность хулиганская,
Где друзья-подруги, где усатый мент?
Где тот город хлебный, жаркий, пыльный, бедный,
Но роскошно щедрый старый мой Ташкент!
Ах, Кашгарка, Кашгарка, Кашгарка – тупики, переулки, дворы.
Мы гуляли с тобой по Кашгарке, целовались всю ночь до зари!
– Это моя песня, – сказал я неожиданно. – То есть слова мои …
Боря посмотрел на меня каким-то жалостливым взглядом, словно увидел вдруг во мне огромный и неприличный дефект. Ничего не сказал, вздохнул глубоко, отвернулся и продолжил слушать песню.
Перестань печалиться, вытри, друг мой, слезы,
Вытри, друг мой, слезы да плесни вина.
Юность пролетела, юность прогремела.
За нее, ушедшую, выпьем мы до дна!
Ах, Кашгарка, Кашгарка, Кашгарка…
– Не пойму я тебя… – задумчиво произнес Боря, когда песня закончилась и певец ушел с эстрадки. – Вроде хороший ты парень, а ляпнешь – хоть сквозь землю провались со стыда!
– О чем ты?
– О том самом… Фантазируешь много… – Боря нервно закурил. – Это песня одного очень уважаемого человека, полковника милиции… И я с ним хорошо знаком! Так что ври, да не завирайся!
– Это моя песня, – стал заводиться я.
– Ладно! – махнул он рукой, безнадежно взглянув на меня. – И про Гамлета ты наврал в своей пьеске, и про Абдужаббора с его буденновскими усами!
– Слова этой песни написал я, а музыку…
– Ага, и музыку ты сочинил! И сам спел! – грубо перебил меня Боря. – Может, и «Мурку» ты придумал? Давай-ка лучше сменим тему…
И как-то разом мы замолчали.
Асик, сидя, наверное, на пачке сигарет, издевательски усмехнулся:
– Получил, поэт-песенник? Говорил я тебе про влияние алкоголя на интеллектуальные способности человека? Говорил! И не надо было так гнать, будто последний день перед концом света проживаете!
Шашлык остывал. Сиротливо стояли полные рюмки. Всё вдруг как-то изменилось. Пропал ресторанный уют, всё стало раздражать: и неестественный хохот за соседним столиком, и сигаретный дым, который впитался в каждую пору, и этот философ автомеханик Боря.
Ночная жизнь в заведении Карэна только набирала обороты. А мы сидели и бессмысленно молчали. Как незнакомые пассажиры в вокзальном ресторане, где поезд стоит пятнадцать минут.
Потом Боря подозвал Алю и, к ее удивлению, попросил счет.
– Уже? – испуганно спросила она. – Рано ведь… Что-то не так? Хотите, подогрею шашлык?
– Нет, девочка, не надо.
Боря настоял, чтобы мы заплатили отдельно, ровно пополам, «по-датски».
У ресторана уже стояли ночные «бомбилы».
– Куда вам? – бросились они к нам.
– Куда надо, туда и повезешь! – грозно сказал Боря и сел в «Волгу».
Я сел в другую, и мы разъехались в разные стороны не прощаясь.
– Надо же! Прямо как в сцене на мосту из фильма «Мертвый сезон», – прыснул Асик. – Тоже мне, Банионис нашелся!
…Утром я проснулся на диване. В голове крутились и мелькали обрывки сюрреалистического ночного сна. Никакой, даже самый объемный, сонник не смог бы хоть как-то разъяснить мне, что означал или на что намекал этот прерывистый сумбурный сон. Вспыхивали и исчезали какие-то лица, красивые и уродливые; упоение полета в облаках сменялось ужасом падения; большие скользкие рыбины били по лицу хвостами; мутная грязная жижа сменялась вдруг кристально чистой прозрачной водой. Пока я шел к ванной, ночные кошмары растворялись, как туман под солнцем. Как хорошо, что у мозга есть эта защитная функция – стирать из памяти ненужное, лишнее. А то бы нам тяжело пришлось.
Включив воду, вдруг явственно вспомнил, что среди этого бессвязного бреда я разговаривал с мамой. Я не слышал слов – ни ее, ни своих, но мы общались. На каком-то ином, высшем, уровне. Где важным было самое легкое и незаметное движение глаз, губ, рук. Где одновременно были улыбка и тревога, радость и смятение. Я ополоснул лицо, но эта часть ночного сна не уходила.
Вернувшись в комнату, стал собирать с ковра разбросанную вчера одежду. Было всего половина седьмого. Я вспомнил о легкой домашней буре с медицинским информированием о вреде крепкого алкоголя. И, не желая, чтобы она переросла в утренний тайфун, быстро собрался, с удовольствием выпил капустный рассол, найденный в недрах холодильника, и, стараясь не звенеть ключами, вышел из квартиры.
Улицы еще были пусты. Только что политый асфальт блестел, словно новенький. Воздух был изумительно чист. Птички верещали в ранней листве, как на пленере. Дворник, пожилой человек, задумчиво бродил по зеленому газону и на гвоздь, прикрученный к концу палки проволокой, нанизывал оставшиеся с осени скрюченные листья кленов. На шее у него висел приемничек типа «Селги», ­­­из которого тихо звучал най. Старик, почувствовав мой взгляд, кивком поздоровался, как с хорошим знакомым. С сеткой морщин контрастировали его удивительно молодые, чистые, озорные даже, светло-карие глаза. Я поймал себя на мысли, что завидую ему, его простой, но такой полезной работе, где нет худсоветов, критиков, и что он может себе позволить вот так каждое утро созерцать пробуждение города, слушать пение соловьев и гугуканье горлинок. И еще подумал, что хорошо бы продать машину к чертовой матери и ходить пешком, не зависеть ни от кого: ни от гаишников, ни от автомехаников, ни от заправщиков бензина…
Асик спрыгнул с нижней ветки дерева и уютно уселся на мое плечо.
– Наконец-то слышу здравую мысль! Ты же пропадаешь в своей суете-маете! Как и многие из твоих друзей и приятелей! Носитесь как угорелые, ничего не видя вокруг! И каждый пустяк кажется вам чем-то очень важным! Супер-пупер важным! А на деле оказывается, что это очередная пустышка, фантик от конфетки «Мишка на Севере»!
– Ну ты загнул, Асик…
– Ничего я не загнул! Ведь этот дворник напомнил тебе мать, к которой ты редко приходил. Тогда тебе казалось, что есть дела поважнее, чем она, ведь так? А теперь ты каешься, жалеешь об этом и тайком плачешь!
– Прошу тебя, – тихо взмолился я. И вспомнил ночной сон.
Подул ветерок и, наверное, в глаз попала соринка. Слеза заволокла утренний свет.
Асик молчал, но я слышал его дыхание.
Я дошел до стоянки, где вчера второпях мы бросили машину в предвкушении расслабона. Охранник, не замечая меня, старательно белил известкой свою фанерную будку.
Жигуленок стоял на прежнем месте, но, к моему удивлению, дверца была распахнута. Подойдя ближе, я увидел Борю. Он сидел на заднем сиденье и листал пьесу.
– Мы, дураки, вчера машину не закрыли, – вместо приветствия, сказал Боря. – Извини, я прочитал пьесу.
Я промолчал.
– Беру свои слова назад, – Боря вышел из машины. Не глядя на меня, хрипло произнес: – Пьеса ничего… И ты имеешь право описывать именно свои воспоминания… И название нормальное, – он виновато помолчал. – И главное… – Боря полез в карман и вытащил диск. – Меня вчера вечером сын заставил прочитать.
По обложке я узнал последний диск с песнями Бори Ташкентского.
– Тут так мелко напечатано… Как я раньше этого не заметил? Вот, «Кашгарка», «Музыка Бори Ташкентского, слова Асадилло Ильхомова»… А тот полковник – брехло, трепло и самозванец. Так что, миль пардон, и, если ты не против, будем считать, что наш вчерашний идиотский инцидент исчерпан. Или, как говорят, исперчен.
Поднял грустные глаза и протянул мне руку. Я ответил на крепкое рукопожатие.
Так просто и без всяких экивоков мы помирились.
И это примирение было для нас обоих таким приятным, что вы можете догадаться о дальнейших событиях того весеннего воскресного утра. А началось всё с короткой фразы Бори: «Тут рядом разливное “Кибрайское”. По кружечке?»
Асик на этот раз скромно промолчал.

Джасур ИСХАКОВ

Саҳифа 277 марта ўқилган.