Глобальные социально-исторические преобразования на рубеже ХХ–ХХI веков вызвали миграционные движения, трансформацию ценностных ориентиров, нарушение исконных обычаев и традиций в жизни многих народов. Об этом повествуют разные писатели постсоветского ареала, в произведениях которых моделируются новые аксиологические ценностные понятия, особенности поэтики современной прозы, в частности, организация художественного времени и пространства, так называемого хронотопа.
Так, в рассказе Хамида Исмайлова «Павшие жизнью храбрых», опубликованном в «Новом мире» (2009), своеобразие хронотопа – соотношение временной дистанции «тогда» и «теперь» – является структурообразующей категорией, определяющей не только развитие сюжета, но, что еще важнее, логику движения авторской интенции. Именно через соотнесение «тогда» и «теперь» обнаруживается трансформация ценностей в современном мире.
В основе сюжета рассказа Хамида Исмайлова лежит повествование о последних днях героя, переданное в форме несобственно-прямой речи от 3 лица, позволяющей автору сохранить объективно-отстраненный тон. В процессе «рассказывания» речь превращается во внутренний монолог героя, внешне сливающийся с интенцией рассказчика, границы между ними практически неразличимы. Подобная повествовательная организация, как известно, создает «… абсолютное равноправие автора и героев как субъектов познания мира, ибо это познание <…> дано как самосознание бытия».
В структурном плане рассказ разбит на ряд неравнозначных главок, расположение и последовательность которых подчиняются принципу соотнесения «тогда» и «теперь», организующего разные временные пласты: прошлое и настоящее, охватывающие весь жизненный путь героя. Композиционная организация повествования раскрывает многомерность временной категории, которая в контексте произведения приобретает ценностный статус. Реальное время, совпадающее с временем повествования и обозначенное в тексте как «теперь», соотносится с временем событий, маркированным как «тогда». В художественном пространстве произведения ­формируется объемный образ Времени, в котором прошлое и настоящее пронизывают друг друга, высвечивая яркие фрагменты и эпизоды из жизни героя.
Прошлое героя, фиксируемое как «тогда», переживается как настоящее «теперь», между ними располагаются рассказчик и читатель, обладающие как бы двойным зрением. Знанием, что было «тогда», и знанием того, что произошло «сейчас», как из прошлого произрастало будущее. Такая расстановка временных категорий позволила автору сосредоточиться на изображении переживания мира в его постоянном настоящем, в «теперь», что дало возможность проследить за течением внутренних мыслей героя, выстраивающихся в невольном сопоставлении «тогда» и «теперь», семантика которых трансформируется.
Уже в начале произведения время как основной индикатор происходящих событий раскрывает кризисную жизненную ситуацию, когда у человека особенно обостряется восприятие времени: «Вечерами после прогулок в одиночестве он возвращался в опустевшую квартиру, ставил в угол палку и, волоча непослушные ноги, направлялся наверх в свою комнату. Тяжело скрипела то ли лестница, то ли его старческие кости, в голове вертелся неподвластный даже мельничным жерновам вопрос: ”Что же это происходит?”». Ключевой вопрос, мучивший героя и прозвучавший уже в начале произведения, в дальнейшем рефреном связавший эпизоды рассказа Хамида Исмайлова, актуализирует противостояние «тогда» и «теперь» как знаки прошлого и настоящего. Настоящее, «теперь», «старость» Марлена, предстает в его сознании как «свинское существование» (96), в котором «в бесконечной тишине» (80) маячит одиночество и осознание этого одиночества. Настоящее перемежается с прошлым, неотвязно засевшим в его мыслях, где высвечиваются отдельные события его жизни, только «теперь», в момент повествования, обретающие в его сознании новое осмысление. Сюжетное время в рассказе, отличающееся объемностью, равной всей жизни Марлена, и длительностью, закрепляющейся в сознании читателя постоянным соотнесением «тогда» и «теперь», не совпадает с временем «повествовательным», длительность которого гораздо меньшая. Описаны последние дни героя после смерти его свата Махсума, которого «предали земле ровно два месяца назад» (81). Начало повествовательного времени совпадает с моментом смерти Махсума, с которым Марлен прожил «почти пять последних лет» после отъезда детей за границу (81). Подобное соотношение «сюжетного» и «повествовательного» времени, использующего перспективу прошлого, создает сложную, тонко скоординированную организацию времени, заключенную в четко обозначенной дистанции «тогда» и «теперь». Настоящее «теперь» приобретает сюжетообразующую функцию, определяя способ «монтажа» частей, явно различающихся по объему. Так, в частности, главка 32 состоит из одной лишь фразы: «Интересно, который час?», передающей бесконечно-мучительное движение времени и мыслей старого человека в бессонную ночь.
Смена темпа и ритма повествования и фиксация времени акцентируют этические критерии и расставляют ценностные приоритеты, раскрывающиеся через соотношение временной дистанции «тогда» и «теперь», выполняющей конститутивную функцию, выстраивающую иерархию ценностей в прошлом «тогда» и настоящем «теперь». Если в начале повествования «тогда» и «теперь» соотносятся с этапами жизни героя (молодость – старость), то в дальнейшем они маркируют старую/новую, до/постперестроечную эпоху, когда складывается новый образ жизни народа, страны. Знаки нового обнаруживают трансформацию самого времени, неизбежно повлекшую глобальные изменения ценностных установок в современном мире: «…видно, настали времена, когда традиции ушли в прошлое. Одну квартиру дети продали, в другую засунули обоих стариков и умчались в поисках лучшей жизни в чужую страну» (81).
Совсем не случайно начало повествования совпадает с временем, когда не стало­ Махсума, который как-то скрашивал одиночество Марлена. Но было что-то еще большее, заставлявшее его задаваться вопросами: «Почему он так привязался к Махсуму? <…> Почему он так тоскует по Махсуму?» Именно смерть Махсума опустошила жизнь Марлена, и он остро почувствовал свое одиночество. Ему открылись другие истины, высветившие те ценности, о которых он раньше и не подозревал. До Махсума, «тогда», он не испытывал нехватки друзей в своей жизни. Но «теперь» Марлен «почувствовал всем сердцем, насколько прекрасно жить гурьбой» (95). Махсум, у которого «были странные привычки», «не знаешь, то ли смеяться, то ли думать, что лукавит» (82), незаметно заставил Марлена пересмотреть жизненные ценности. Причем, для самого Марлена многое оказалось неожиданным открытием: «А ведь на самом деле, сплотил этих стариков в махаллю сам Махсум. <…> Нет теперь того, кто объединял их в махаллю» (83). Через настоящее «теперь» раскрывается иное понимание и восприятие жизни героем: «Он теперь о многом сожалел» (90).
Повествование в рассказе Хамида Исмайлова, построенное на чередовании воспоминаний героя, заново переживаемых им и по-новому оценивающихся, вследствие чего формируется иной аксиологический ценз настоящего «теперь», которое представляется как исповедь: «Теперь, вспоминая этот случай, старик искренне переживал» (91).
Время в рассказе Хамида Исмайлова то сжимается, то растягивается от мига до вечности. Свет вечности как бы озаряет все былое («тогда»), придавая ему новое значение. Пытаясь найти в своих воспоминаниях ответ на мучивший его вопрос, герой только теперь осознает духовную зрелость Махсума: «Раньше, чтобы почистить стекло керосиновой лампы, в неё дули, стекло покрывалось испариной, и когда его протирали изнутри, оно становилось прозрачным. Так и у него, как протертое стекло, прояснилась голова» (92). «Тогда» у Марлена поведение Махсума вызывало непонимание и возмущение, из-за чего он частенько выговаривал свату: «”…ведь он вам в сыновья годится, а вы его за отца родного почитаете… Вы бы хоть возраст свой уважали, сват!” Сват же примирительным тоном говорил: ”Так я все думаю, что дело не в возрасте, а в голове”.» (91). Совершенно неожиданным было для него открытие, что, возможно, Махсум, умеющий все в жизни принимать как данность и отличающийся уступчивым характером, открыл ему иной ценностный уровень, и «был именно достигшим зрелости» (91). А его, противостоящего настоящему, «мир как будто бы отторгнул… Все в нем кажется фальшивым… <…> Не сорвалась ли земля с собственной оси?» (93).
Авторская мысль о любви к ближнему, чрезвычайно актуальная в наши дни, раскрывается исподволь, в контексте всех воспоминаний, которые «память неустанно подгоняла…» (91). Жизненные ситуации невольно вызывают в сознании героя ассоциации, как бы толкающие его на осмысление того важного, чего уже при жизни достиг Махсум: «зрелости» (читай – мудрости), которая привела бы его к пониманию истины. Ему вспомнилось, что, когда Махсум начал писать книгу, это вызвало у него очередной скептицизм и ворчание, и только «теперь» «…он понимал, что Махсум тогда занялся этим не из прихоти. А ради потребности. На самом деле каждый человек историк, но не решается заняться этим делом, боясь заглянуть в себя, оглядеться вокруг и оглянуться на прошлое» (95). Свое нынешнее состояние он сравнивает с птичками, которых оставили дети, когда собрались ехать за границу: «Одна красненькая, другая желтая. В тесной клетке они начинали вытеснять друг друга… Обе были самцами. Неизвестно, что случилось, но желтая птичка заболела… к вечеру птичка скончалась. <…> Красная птичка недолго прожила в одиночестве» (94). «Теперь», в момент повествования, Марлену казалось, что «…эти птички чем-то были похожи на них. <…> После того как Махсума предали земле, Марлен почувствовал себя точно так же, как та птичка» (94).
В логический ряд выстраиваются события и случаи из его жизни, суть которых только теперь открывает ему закономерность внутренних отношений между людьми, связанных не только кровным родством, а чем-то гораздо более ценным – любовью.
Постижение героем истины достигается через страдание и раскаяние, постепенно стирающие в его сознании противостояние «тогда» и «теперь». Эти ценные категории реальности как бы подготавливают к принятию вечности как неизменности: «Завтра буду поумнее, завтра чего-нибудь добьюсь, думает всю жизнь человек и стремится к чему-то. Однако жизнь однообразно утекает, тело старится, а дух не меняется: каким ты был в три года, таким и в семьдесят три остаешься – ненасытным к жизни. Любопытно, за чем следит дух? За твоими бесполезными усилиями? Возможно, следит за твоими слабостями и грехами?..» (93). Герой приходит к пониманию, что вся его прошлая жизнь, в которой было много бессмысленных споров – «прожитая жизнь». Только «теперь» в своих горьких раздумьях Марлен осознает, что в притче Шейха Саади об осленке, который в поисках утраченного хвоста лишился обоих ушей, некогда прочитанной Махсумом, «…поведано о тех самых ненужных, пустых спорах! Обо всех заблудших, обманутых жизнях…» (96). Только теперь он осознает, что такой «заблудшей» оказалась его жизнь. А человеку, оказывается, важно и нужно научиться лишь любить ближнего.
Особую функцию в структуре произведения выполняют сны Марлена, отражающие духовную эволюцию, в которой прослеживается стирание временной дистанции «тогда» и «теперь». В первом сне героя, о том, как «…белая рука обвивается вокруг его шеи. <…> Он мечется, задыхается, выбивается из сил, отталкивает в сторону ветрового стекла мягкую как тесто руку, но бесполезно…» (85), его охватывает мистический ужас, воспроизводящий события прошлого – «тогда». После смерти Махсума ему приснился сон, в котором отец звал его к себе, обещая «сладости из мечети», после чего «Марлену почему-то все хотелось заплакать…» (93). Думается, в последнем сне героя выражено его примирение с жизнью, в которой противостояние «тогда» и «теперь» отступает перед величием вечности, символизирующей вечный «сон забытья». Именно об этом поется в восточной классической песне, словами которой заканчивается рассказ.
Авторская концепция о любви к ближнему раскрывается через преодоление в сознании героя временной дистанции «тогда» и «теперь», противостояние которой в контексте повествования стирается общим знаменателем вечности, уравнивающей всё и всех. Именно через соотношение временных концептов «тогда» и «теперь», которое в рассказе Хамида Исмайлова высвечивает новый ракурс в ценностной иерархии современного мира, допускающего заброшенность и одиночество стариков, раскрывается гуманистическая позиция писателя, утверждающего, что во все времена и у всех народов это считалось неприемлемым нарушением извечных норм и моральных законов.
В тексте произведения, где действуют свои имманентные законы развития, подчиняющиеся логике движения авторской интенции, выстраивается внутренняя последовательность, длительность событий, отличающиеся «эстетической принудительностью», принимающей временные свойства. Время в художественном тексте обретает художественную перспективу, отличающуюся текучестью, изменчивостью, способностью к постепенному исчезновению противостояния «тогда» и «теперь», многомерностью, возможностями то расширяться, то «сужаться», то замедляться, то ускоряться в соответствии с авторскими эстетическими намерениями, в конечном итоге помогающую постичь суть истины, закономерности бытия, человеческих отношений, подготавливающую к принятию вечности…

Ольга Хегай

Саҳифа 152 марта ўқилган.