КАРАКУМСКИЕ БУДНИ

Новые имена

Цикл рассказов

Закон песков

Когда я начинал свою «карьеру» в Средней Азии, то только и слышал: закон песков да закон песков. В чем состоит этот закон – никто толком сказать не мог, но все закатывали глаза и предрекали мне познакомиться с этим законом в ближайшее время. Самое смешное, что местные, которые вещали про этот злополучный закон, пустыню боялись, а некоторые даже очень. Мне же штормящие пески пришлись по душе, и я, сев в ЗИЛ, даже совершал одиночные вылазки в Каракумы. Более того, очень любил оставаться в песках ночевать. Ляжешь на крышу ЗИЛа, смотришь в ночное черное небо, а над тобой роятся огромные желтые звезды. Что-то вроде счастья испытывал я тогда…
Постепенно приучил и людей своих ночевать в пустыне. На это ушло время, но дело того стоило. Теперь мы уходили в пустыню на несколько дней, запасаясь водой, куревом и бое­припасами для охоты. Днем пахали на газопроводе, ночью охотились на зайцев или дроф и совсем недурно питались.
Правда, наше ночное времяпрепровождение не вполне одобрял охотнадзор. В качестве вездеходов у них имелись автомобили «ГАЗ-66», которые бегали по пескам много быстрее ЗИЛов. Кстати, откупиться от них было практически невозможно: взяток не брали. Местные, насквозь коррумпированные, считали их выродками. Наше с ними противостояние оборачивалось пока что нам же на пользу, ибо поймать на горячем наглых пришельцев охотнадзору до сих пор не удавалось. Но однажды…
В ту ночь на свет нашего прожектора попалось штуки три зайцев. Вполне достаточно для ужина. Освежевали, порезали, бросили в казан, где уже шипел поджаренный лук, добавили помидоров… В общем, стоит котел на саксаульем костре, источает немыслимые ароматы, а тут еще кумган с чаем… Достали миски, ложки, разломили лепешку… Вся бригада уставилась на меня умоляющими глазами. Я понял в чем дело и кивнул головой. Тотчас же из бардачка была извлечена энзэшная бутылка водки. Почему энзэшная? Дело в том, что негласные, но очень действенные правила безопасности предписывают сразу же после укуса змеи или фаланги выпить стакана два водки, тогда пострадавшего можно будет довезти до ближайшего – километров шестьдесят-семьдесят песками – медпункта для прививки живьем. Вот и возили, облизываясь, водку с собой, изредка, как в тот, например, вечер, на нее покушаясь.
Вот уже и дастархан готов, и пиалушки протерты…
И вдруг темноту прорезал свет фар: рядом с нами остановился ГАЗ-66. Охотнадзоровцы, числом трое, вышли из машины и подошли к нашему огню.
– Салам алейкум!
– Алейкум салам!
– Отдыхаете?
– Отдыхаем. Будьте гостями.
– Спасибо!
Они присели к огню, выпили с нами водки, поели зайчатины. Гости знали, откуда взялись зайцы. И мы знали, что они это знают. После трапезы поговорили о том о сем. И распрощались. Они, поблагодарив, уехали.
Так на практике вырисовался первый закон песков: «Преломив с человеком хлеб, не спрашивай, откуда он, а поблагодари за угощение».
У ночных костров в самом центре Каракумов встречались разные люди. Подходили к нашему огню гонцы – перевозчики наркотиков, другие водители, воры, промышлявшие вырубкой саксаула…
И тогда же, никем не произнесенные, формулировались новые законы:
«Никогда не спрашивай у человека, откуда он, чем занимается, а просто предложи ему чай и еду»;
«Единственное, что позволительно спросить – это справиться о здоровье и узнать, есть ли вода»;
«Если увидишь пустую машину, никогда и ничего из нее не бери»;
«Помоги любому, кто просит помощи».
Эти законы я усвоил. Проработал в песках без малого двадцать лет, и мне там было хорошо и уютно.

После дождичка в… среду

Последние лет пять своей работы в Средней Азии я подолгу бывал в городе Ургенче, там познакомился и подружился с Рустемом. Как и я, он собирал монеты, и нам было о чем поговорить.
– Поехали собирать монеты! – предложил как-то Рустем.
– Так мы ж и так собираем… – не понял я.
– С земли собирать!
Рустему вечно не хватало денег. Семья большая, а работала, кажется, только жена. Он же любил коллекционирование, раскопки, антиквариат, разбирался в этом. И Рустем, несомненно, был талантлив: знал много и пользовался знаниями умело и неожиданно, писал блестящие очерки в местную газету «Хорезмская правда». Очерки были о монетах, о которых он, похоже, знал все.
Встречались мы регулярно – 2-3 раза в неделю, и почти каждый мой приход к нему отмечался какой-нибудь покупкой: то монеты Джунаид-хана для моего московского друга, то редкие бонны из шелка, то роскошные восточные украшения. Но чаще, конечно, монеты.
Монет у Рустема было огромное множество, а периодически коллекция пополнялась и совсем новыми.
– Где взял? – спрашивал я.
– Собрал! – отвечал Рустем.
А тут вдруг пригласил отправиться собирать вместе…
В группе, которой я руководил, было много машин. Вдобавок у меня был персональный УАЗ-469. Рустему до мест «собирания» приходилось добираться на велосипеде или попутках – это долго и трудно. А тут машины!
– Когда поедем? – загорелся я.
– После дождичка… – туманно пообещал Рустем.
– В четверг? – съехидничал я.
– Не знаю… – Рустем явно не знал эту поговорку.
Стоял довольно теплый хорезмский ноябрь. Дожди, обходившие эту землю стороной с апреля, вернулись. Это были нудные, теплые, затяжные дожди, когда охота сидеть на кухне гостиницы, пить водку, заедая зажаренным в духовке цыпленком.
Вот в такой день мы и выехали искать монеты и приключения.
Путь лежал на ту сторону Аму-Дарьи – на Турткуль, а затем – в сторону Бируни и заповедника Бадай-Тугай. Где-то там, в такырах, затерялась древняя крепость – цель нашей поездки.
Выйдя из машины и ежась от мелких капель, стали бродить, глядя под ноги.
– Смотри! – воскликнул Рустем.
Я присмотрелся. Из земли рос небольшой грибок. Шапкой ему служила какая-то монета, скрытая глиной. Дождь подмыл глину под монеткой – вот и образовался гриб. В общем, стали мы «грибничать». Азарт – дикий! Шутка ли: за час собрал десятка три монет! Тогда я не знал, что из собранных сотни монет в дело пойдут максимум три-четыре. Остальные же, изъеденные временем и коррозией, вскоре буквально рассыплются.
Какая-то блудная гюрза, которой давно пора было дремать в теплой норе, выползла и зашипела на меня.
– Шшшто ищешшшшь?
– Не твое дело, дура! – невежливо ответил я, кинув в нее куском глины.
– Пожалеешшшшь! – зловеще предрекла змея, уползая.
Пожалел я очень скоро.
Раздался истошный вопль Рустема:
– Смотри! Смотри!
Я понесся на зов. В руке у Рустема был желтый кружок размером с тогдашние пять копеек. Нет, пожалуй, чуть меньше.
– Уу-ух ты! – только и молвил я: в руке Рустема была тилла 1277 года.
– Мухаммед Рахим! – прочел Рустем.
Тилла – это среднеазиатская золотая монета, толщиной в миллиметр и диаметром с пятак. Та еще редкость! Монету портила лишь царапина, шедшая через все ее поле.
– Долларов за пятьдесят продам! – радовался Рустем.
– Кому?
– Ребятам из Интуриста.
– Посадят!
– Нет: там все знакомые. В крайнем случае суну десятку!
– Пятьдесят минус десять – это всего сорок? – молниеносно посчитал я на зависть покойному Пифагору.
– Ага! – согласился Рустем.
Взяв у него монету, положил в карман рубашки, застегнул пуговичку, потом извлек из кармана джинсов две зеленые двадцатки и протянул ему.
– А поторговаться? – обиделся Рустем.
– Ты собираешься уступить мне еще пятерку?
– Нет-нет, что ты? – испугался Рустем.
Дальнейшие поиски монет шли как-то без энтузиазма.
Наконец, стало темнеть, и мы собрались в обратный путь.
Дома я рассмотрел находки. Из трех с чем-то сотен найденных монет перспективными оказались штук двадцать: несколько серебряных таньга, несколько медных таньга и пул. Даже отмытые и вытертые, они представляли собой жалкое зрелище. Предстояло долго и нудно – сначала иглой, а потом зубочисткой – вычищать продукты коррозии, вытирать, снова чистить… В общем, дел на неделю, не меньше.
Одно только точило и не давало мне покоя: почему все найденные монеты такие грязные, а тилла – как новенькая?..

Рыбалка по-узбекски

Рыбалка, о которой хочу рассказать, состоялась в Хиве после «великой поломки», то есть когда полетело что-то жизненно важное у нашего ЗИЛа и соваться в пески стало невозможно. А что такое пески? Это и рабочее место, ибо газопровод, на котором мы работаем, проложен именно в песках; это еще и пропитание, ибо всякой живности, на которую можно охотиться, в этих песках тьма-тьмущая, особенно зайцев. Так что зайчатина, реже фазанятина (или что-нибудь еще более экзотическое), всегда скрашивали наш стол, при этом осуществлялась вполне разумная (это при суточных-то 2.60!) экономия.
Но ЗИЛ сломался, и о мясе пришлось забыть. То есть, конечно, его можно было купить на Хивинском базаре, где покупались баснословно дешево овощи и фрукты. Но покупать мясо на базаре?! Такое нам и в голову не приходило, тем более что цена на него была высокая, а для прокорма оравы в семь человек, временно бездельничаюших, мяса требовалось много.
Просидев несколько дней на помидорах, хлебе и винограде, мы поняли, что голод, безусловно, не тетка, а совсем наоборот, поскольку он все же мужского рода.
Мы призадумались. И опять никому в голову не пришло пойти за мясом на базар. Мысли наши поначалу приняли даже криминальное направление. Если отбросить нюансы, то суть сводилась к тому, что раз мясо нельзя добыть, то его надо стырить. Начали было прикидывать, у кого в поселке газовиков, где мы обитали, что имелось, но вовремя остановились. Причем тормознули нас не морально-этические соображения – просто вспомнилось, что местный участковый Курамбай (честное слово, его так звали!) проявляет к нам повышенное внимание. Дело в том, что нравы тут были довольно-таки свободные, а ячейки общества, коими, по классикам, являются семьи, чрезвычайно непрочными по причине повального пьянства. Так что мы все, временно – на период командировки – холостые и, по сравнению с местными, относительно непьющие, пользовались повышенным спросом, что очень раздражало не только мужей, но и местную власть в лице этого самого Курамбая. Он вел себя так, будто мы нагло и вероломно вторглись в его персональный гарем, обитательницами которого, по его мнению, были все женщины поселка. Так что его видавший виды ментовский мотоцикл ежевечерне торчал у нашей парадной, а сам Курамбай, периодически заправляясь насом, восседал в седле, мрачно уставившись на нашу дверь. Следовательно, безнаказанное хищение чужого имущества в корыстных целях полностью отпадало.
В бригаде, которой я руководил, было два водителя. Первый водитель, или просто Первый, рулил на ЗИЛе, а Второй – на УАЗике. ЗИЛ, как я уже говорил, нуждался в долгом ремонте и стоял себе на компрессорной, а УАЗик, правда, существенно травмированный, но все еще на ходу – под нашими окнами.
Кстати, не могу не отметить кристальной честности (без кавычек, заметьте!) местного населения. Дело в том, что один из «обиженных» мужей, вместо того чтобы набить морду – и за дело – моему заместителю, набил эту самую морду УАЗику, да так, что в машине не осталось ни одного целого стекла. И что? Стоит себе машина, залезай, бери что хошь… И никто! ни разу! нитки не взял! О времена, о нравы… Впрочем, это, кажется, уже до меня кто-то сказал.
Так вот, УАЗик был последней надеждой. На что? Сейчас узнаете. Километрах в тридцати было озеро, а при нем, как полагается, рыбсовхоз.
– Озеро? В Каракумах? – предвижу я удивленные и недоверчивые голоса.
Уверяю вас, что никогда еще рассказчик не был так правдив!
Озер в Каракумах масса, а рыбы в них – немерено!
Озеро рыбсовхоза было хорошо тем, что рыба в нем «ловилась» на… бензин. Причем в строгой пропорции: ведро бензина было эквивалентно у местных сторожей ведру рыбы.
– Так о чем же вы раньше думали? – спросит, уверен, пытливый читатель. – Давно бы съездили да и сыты были.
Так-то оно, так… Но сделку полагалось обмыть. А обмывание по-узбекски было очень и очень чревато. Чем? Терпение, о том и веду рассказ.
Решили все-таки ехать – уж больно кушать хотелось. На эту ответственную миссию были снаряжены Первый, Второй и, как понимаете, я. Поехали.
Путь туда занял меньше часа. Исходя из качества местных дорог, это был почти рекорд.
Далее все пошло по накатанной схеме. Из бака в бочку сторожей было сцежено два ведра бензина, после чего – уже другим ведром – была отмерена рыба, причем мы бдительно следили, чтоб ненароком не всучили нам толстолобика, который, как известно, костляв и годен разве что на уху. После этого деловая часть визита была закончена, но наступила ритуальная. Из ящика, стоящего у домика сторожей, была извлечена бутылка водки и тут же откупорена.
Вы когда-нибудь пили теплую – нет, не то! – горячую водку из пиалушки, закусывая кусочком лепешки с ноготь и луком с солью? Нет? Вам повезло! Водка, которую под бдительным надзором хозяев пытаешься влить в себя, стекает с уголков рта, глотать трудно, более того – противно. Но надо! А тосты, тосты-то какие! За дружбу, за братство, ну и так далее… Постепенно водка становится не такой противной, а закуска и вовсе ненужной. Да и многословие тостов сменяется коротким:
– Саул!
Потом как-то сразу осознаешь, что не только пить, но и двигаться ты не в состоянии. И ничуть не легче от того, что и хозяева, и Первый, и Второй нагружены аналогично. Затем наступает отдых, который вряд ли можно назвать блаженным. Через какое-то время возвращается некоторая способность двигаться. Хозяева-сторожа используют ее для того, чтоб заползти в свою будку, благо залезать на кровати им не нужно – там их попросту нет. Два матрасика-курпачи заменяют им и постели, и стулья. Припав к матрасам, они моментально засыпают. А мы? Нам-то еще возвращаться! Но как? И дело не в том, что бдительная ГАИ ожидает нас за ближайшим поворотом – в этих краях ГАИ не водится. Но вести машину по безобразнейшей дороге ночью, да еще когда все двоится-троится в глазах!.. Однако деваться некуда. Торчать тут до утра нельзя, поскольку может появиться местное начальство, которому наверняка не понравится вид пьяных сторожей вкупе с рыбой у нас в будке.
Какое это испытание – просто забраться в машину! Ноги никак не хотят подниматься до нужного уровня. Проще всех этот вопрос решил Первый, который сразу же заполз в салон-будку и прилег прямо на полу, я же все карабкаюсь, слыша с другой стороны машины пыхтение, аналогичное моему.
Боже! Как же я ошибся! Когда ценой мучительных усилий мне все же удалось проникнуть в машину, выяснилось, что я, который и в трезвом-то виде водитель так себе, сижу за рулем, а Второй – ас, профессионал – спит на другом сидении. Ситуация!..
Только потому, что был глубоко и надежно пьян, решился я все-таки завести машину и кое-как тронулся с места. Машина не слушалась: ревя, она с дикой скоростью то устремлялась вперед, то резко тормозила. Хорошо, что лобовое стекло было выбито, иначе на моей физиономии и места живого не осталось бы. Имелся, правда, риск и вовсе вылететь, но тут уж ничего поделать было нельзя. Ехали долго. Все трещины, выбоины, колдобины больно били по машине, а стало быть, и по мне. Свет фар почему-то метался из стороны в сторону, и я, пытаясь его поймать, поворачивал руль вслед за ним.
Пьяным везет! Мы не перевернулись! Более того, через какие-то три часа ­все-таки доехали до поселка. Остальное было делом техники. Нажав на ручку и одновременно навалившись на дверцу, я десантировался наружу, вытащив за собой и Второго. Тот, проснувшись, оказал существенную помощь по извлечению из салона Первого. Втроем мы кое-как преодолели несколько ступенек, ведущих к нашей двери. Добраться до койки после всех проделанных подвигов было легче легкого.
Вопль наших сотрудников, которым мы были разбужены поутру, был громогласен, но справедлив: рыбу-то мы оставили в машине, а местные коты сильно уступали в честности своим хозяевам…

На вершине бархана…

Сегодня можно было поспать подольше, но он проснулся, как всегда, в семь. Спать больше не хотелось, но и вставать, чтобы окунуться в день, заведомо не суливший никаких радостей, тоже. Приподняв подушку повыше и заложив руки за голову, он стал вспоминать. Воспоминания он не выбирал: те приходили сами и оставались ровно столько, сколько ему хотелось. Впрочем, порой их было многовато, от каких-то хотелось избавиться, но не удавалось. Так что не совсем они были ручными – воспоминания эти.
Вот и сегодня неожиданно вспомнились Каракумы, огромные, с восьмиэтажку, барханы под Хивой, красный ЗИЛ, похожий сверху, наверное, на ревущую божью коровку, ползущую по газопроводу.
Странно, этот ревущий ЗИЛ, взбирающийся на очередной бархан, прежде приходил к нему только во снах. А тут… Он даже поежился было от такого исступленного рева машины, но потом улыбнулся: «Хорошо!»
И трудно. Но какое это имеет значение? Главное, что хорошо!
Добравшись до вершины, ЗИЛ стал неуклюже спускаться вниз, но только для того, чтоб снова начать свое ревущее восхождение.
И что в этом хорошего?
А хорошо-о-о!
И что-то было, было еще, отчего этот день запомнился, нет, скорей, зарубцевался!
Ага, вот что!
Там внизу, далеко-далеко, метрах, наверное, в ста пятидесяти, где песок был не оранжевым, а белым и зеленым от соли, что-то изменялось, причем стремительно.
– Тормози! – заорал он. Голос сорвался на хрип.
– Тормози!
ЗИЛ, взревев, застыл. На самой вершине. Они высыпали из машины, стали смотреть вниз. А там вдруг поднялся узкий фонтан песка.
– Бежим!
Все кинулись за бархан. Успели!
Желтый столб диаметром метров десять взвился с грохотом и свистом. А потом взметнулось пламя. Оно было таким жарким, что лица обожгло, нет, скорее, ошпарило.
«Ложись!» – хотел крикнуть он, но все и так уже упали. Пламя высотой метров сто гудело и стонало. Но это было там, далеко, за барханом. Только ЗИЛ, нелепо развернутый чуть в сторону, был как бы свидетелем происходящего внизу.
Кое-как встав на ноги, он неуверенно побрел к машине. Сгустившийся воздух мешал идти и дышать. Залезть в раскаленную кабину оказалось непросто.
«Только бы завелся!» ЗИЛ взревел сразу. Вцепившись в руль, он направил машину вниз, в противоположную огню сторону. Остальные стали забираться в машину на ходу. Он подвинулся, уступая место водителю. «Повезло! Ох как повезло! – думал он. – На этот раз повезло!»
На компрессорной было шумно. Отъезжали аварийки. Краны давно перекрыли, но пламя, видное и отсюда, еще вовсю бушевало.
– Еще один рабочий день пропал, – почему-то произнес он.

* * *

«Еще один рабочий день впереди! – подумал он, без радости выныривая в день сегодняшний. – Совещание, ругань с ремонтниками… А вечером? Вечером придется идти на концерт. Так надо. А то обидятся…» Все это вдруг предстало перед ним во всей своей обыденности и… ненужности. От жалости к себе он горестно вздохнул и вдруг обнаружил, что глаза заслезились. Что поделать, возраст!

…Пуще неволи

Кореш упер голову в ладонь, неудачно изобразив из себя Родена, и грустно изрек:
– Гости едут!
– Опять! – ахнул я и левой рукой попытался перекреститься. – Чур меня, чур!
Мы оба тяжко вздохнули. Перегар, еще оставшийся от приема прежних гостей, покинул временные хранилища, где находился в сжатом виде, и заполнил кабинет кореша практически полностью. А кабинет, между прочим, размером с баскетбольную площадку.
– Кто? – обреченно спросил я. Иногда, но редко, приезжали довольно приличные люди, которые умеренно пили только коньяк или даже – правда-правда, бывает и такое! – сухое вино.
– Японцы! – молвил кореш, и на глаза его навернулись слезы.
– Так это же кайф! – отчаяние в моем голосе резко сменилось радостью. В прошлый приезд японцы, которым срочно надо было втюхать партию изоляции для газопроводов, обошли все кабинеты Управления, оставляя всюду «маленькие» сувениры. Я как лицо не очень значительное огреб тогда кассетный магнитофон. А кореш…
Словно прочитав мои мысли, кореш торопливо спустил рукав рубашки на новенькие часы «Сейко». Тогда я нагло начал смотреть на видеодвойку, установленную в углу.
– Это не те японцы! – разочаровал меня кореш.
– Что значит, не те? – огорченно спросил я.
– Они технику везут! – пояснил кореш. – «Катерпиллеры», «Като», «Интернационалы» – трубоукладчики, экскаваторы…
Это меняло дело. Техника была нужна до чрезвычайности.
– А с ними кто? – проявил я знание специфики.
– Начальство… – протянул кореш. – Московское…
О, это совсем, даже категорически меняло дело. Мало того, что надо было ублажать японцев, так еще и деятели Газпрома на голову сваливались. С другой стороны, не могли же они отпустить такой жирный кусок, как закупка техники. Опять же, бакшиш от нас. Да и откат от японцев, разумеется. Такое уже бывало…
– Баня? – с надеждой спросил я.
Баня – это дело хорошее и легкое. Организовал саму баню, завез «горючее», закусь и девушек – и отдыхай себе. Парься, купайся в бассейне. Все равно серьезные переговоры меня никаким боком не коснутся. Так что питейное мероприятие можно было бы и проигнорировать. Но друзей в беде не бросают, а некоторые люди из руководства Управления ходили у меня в корешах. Вдобавок среди своих я считался малопьющим, а это исключительно ценное качество в полевых условиях.
– Баней не отделаемся! – помрачнел кореш и помассировал печень.
Оставалось самое худшее.
– Охота? – ахнул я и тоже потер то место, где предположительно имелась – имелась ли еще? – печень.
– Она! – с ненавистью подтвердил кореш и полез за платком утирать слезы. – И не какая-нибудь, а генеральская!
Труба!
Охотой по-генеральски называлось мероприятие, при котором задействовалась целая эскадрилья вертолетов, в два-три дня выпивалась месячная норма спиртного и озолачивались местные дамы-полукровки.
– Кого стрелять будем? – с последней надеждой спросил я. Дело в том, что охота на сайгаков практически безопасна.
– Кабанов! – похоронил в моей душе надежду кореш. И добил окончательно: – На Джаре.
Джар, к вашему сведению, это речка такая. Течет она в самом центре Каракумов. Кабанов там – валом. Но охотятся на них загоном!
– Так они ж поубивают друг друга! – взвыл я. В самом деле, шанс попасть в коллегу у подпившего охотника много выше, чем в кабана. Прецеденты, к сожалению, имелись.
– С вертолета будем… – слегка успокоил меня кореш.
– Слушай, я уже дома два месяца не был… – неуверенно начал я.
– Друзей в беде бросаешь?
И я сдался.
Через два дня мы вылетели в Мары.
Марыйский аэропорт делят между собой военные и штатские. Нашлось место там и для наших Нюр. Нюра – это самолетик «Ан-2», разъездная тачка для работников газопровода.
Гостей встретили прямо у трапа. Приехало трое японцев и с десяток газпромовских во главе с замминистра. Серьезная компания!
Гостей и оружие тут же погрузили в вертолеты «Ми-8» и повезли на компрессорную. Это недалеко, полчаса лету.
На копрессорной состоялся завтрак. Легкий. Рыба, кабанятина и всего ящик водки. Японцы сначала все порывались не пить, а, наоборот, поработать, но им объяснили, что у нас так не принято. Японцы смирились. А куда денешься?
Гостям выделили вполне цивилизованные апартаменты с ванными и полом с подогревом. Такие домики-общежития поставляли финны. В обычное время домики стояли закрытыми, так что местным умельцам не удавалось что-то сломать или украсть.
Гости переоделись и изъявили полную готовность приступить к важным делам. Нет, не к работе, разумеется. Само подписание договоров займет минут пятнадцать, но это будет нескоро.
– А где?.. – спросил замминистра и очертил в воздухе контуры женского тела.
– Привезут прямо на место! – успокоили его.
На берегу Джара, в укромном месте, имеется штук пять вагончиков, вполне цивилизованных. Там же мангалы, лодки, моторы, сети… Места тут глухие. До ближайшего жилья километров пятьдесят песками, посторонние тут не бывают. Туда и полетели. Вскоре прибыли еще два вертолета. Один с девушками, другой с местным начальством. Теперь все были в сборе. Оставалось перезнакомиться и приступить к охоте. Знакомство сократило запасы спиртного еще на два ящика. Правда, немного? Но это ж всего знакомство, а не дружба навек! В итоге на двадцать пять человек уже выпито шестьдесят бутылок водки. И это с утра! Хотя… какое утро? Дело шло к полудню и начинало припекать. Октябрь… Днем будет за тридцать…
Кроме основных действующих лиц, имелась еще и обслуга. В самом деле, не станет же высокое начальство разделывать кабанов, разводить огонь, жарить шашлыки, готовить плов. На это имеются специальные люди. Кстати, водка им не положена. Разве что после праздника… И то если останется.
Начали погрузку в вертолеты.
– Присмотри за ним! – попросил кореш и показал на замминистра. Я поплелся в вертолет, куда только что влез его начальшество.
– Что у тебя за оружие такое? – спросил мой подопечный.
– Обыкновенный АК! – ответил я.
Такса за суточный прокат автомата Калашникова всего бутылка водки. А «прокатные пункты» в любом доме близлежащего аула. Дешево и удобно.
Замминистра погладил свой шестизарядный карабин-вертикалку и изрек:
– Бедно живете…
Полетели.
Обслуга прилипла к иллюминаторам, высматривая добычу, а начальство продолжило возлияние. А что еще делать? Ведь на охоте же! Пока долетели до своего района охоты, пока сделали первый – безрезультатный – круг, они на четверых еще бутылку уговорили…
Я сидел в сторонке и радовался.
Потом смотрящие углядели-таки кабанье семейство, и вертушка пошла вниз. В идеале вертолет струей воздуха должен прижать кабана, не пуская его, а охотники начнут тренироваться в меткости. Мы зависли над тем местом, где здоровенный косач присел на задние лапы, крутясь на месте. Его огромные желтые клыки – блендамет кабанам не завозят! – угрожающе шевелились. Не хотел бы я оказаться поблизости!
Второй пилот отдраил входной люк. Но стрелять неудобно. Тем более что трое охотников пихались изо всех сил, стремясь занять более выгодную позицию. Тогда пилот положил вертушку набок. Не сильно, но достаточно для того, чтоб окосевшее начальство попыталось вывалиться наружу. Пришлось хватать их за штаны и прочее, попавшее под руку. Не скажу, что это было приятно.
Пошли выстрелы. Один, другой, десятый… Охотнички палили и палили…
Наконец кабан упал.
Мы еще полетали над ним, но он не шевелился.
Вертолет сел метрах в пятидесяти. Возбужденные охотники бросились к месту, где лежал зверь. К туше кабана бросились все, ведь и сами были как звери: налет цивилизованности как-то быстро и безболезненно соскользнул, едва они попали в пески, да еще и с оружием. Это порой аукалось и в городе, когда в душевном или просто служебном разговоре вдруг проскакивало как само собой разумеющееся матерное слово.
А сейчас недавний визг раненого кабана, рев вертушек, выстрелы, вопли охотников сливались в какую-то дикую мелодию жизни. Вернее, частицы жизни, которая тогда казалась бесконечной.

Из будней «еврейской» бригады

Бригада, которую я возглавлял, называлась еврейской. Конечно, это было кулуарное название, но оно имело под собой солидное основание. Дело в том, что, придя работать в группу, я как-то быстро, за два года, «дорос» до звания бригадного инженера, или, попросту говоря, бригадира. Естественно, перетаскивал на работу своих друзей. Друзья были разных национальностей, но автоматически в устах народных становились евреями. Мастером в бригаде, например, работал мой друг – удивительная смесь чистокровной японки и не менее чистокровного русского. Так случилось, что через несколько лет он эмигрировал в… Израиль. Вот видите!
Хорезмский регион Средней Азии о ту пору был настоящим Клондайком: книжные магазины ломились от дефицитнейших книг, а промтоварные – от не менее дефицитных товаров. Не обижали нас и продуктовые магазины. В общем, в Азии было все! Не то что в устаревшей Греции. Конечно жарко, даже очень, пустыня – далеко не автобан, но высокая зарплата и наличие в свободной продаже любого дефицита искупали все. Еврейская бригада вызывала зависть и раздражение у коллег и главного московского начальства. К нам зачастили всяческие комиссии для проверки работы. Члены комиссий извлекали из этого двойную пользу: во-первых, появлялся шанс хоть как-то нас достать, во-вторых, можно было вволю попользоваться всеми благами­ региона. Среди проверяющих встречались разные люди: у одних имелись остатки совести, у других избытки жадности. И с теми, и с другими еще как-то можно было иметь дело. И только один человек пользовался непререкаемым авторитетом сволочи. Вот его-то и прислали нам для проверки! После его проверок, как правило, с кого-то снимали премии, кого-то увольняли, а уж выговор почитался за счастье. Не стану называть его имени: он сейчас уже очень пожилой человек, внуков имеет. А вдруг они случайно прочтут это?
Итак, в «теплый» (+400С) июльский воскресный день я, вместо того чтоб отсыпаться под кондиционером, сел в УАЗик и покатил в Ташауз на вокзал для торжественной встречи начальства. Надо сказать, что до этого состоялось общее собрание бригады, где было сказано следующее: «Ребятки, возможно, ближайшие день-два будут самыми тяжелыми в нашей жизни. Но давайте потерпим. Потом будет много-много легче!»
И… началось.
Проверяющий вышел из поезда с видом глубокой государственной озабоченности. Для начала он обругал внешний вид УАЗика-работяги, которому пришлось проехать более сорока километров не самой лучшей дороги, чтоб встретить его начальшество. Более того, он аккуратно вписал свои замечания в специальный блокнотик. Всю обратную дорогу проверяющий хмурился. Лицо его разгладилось только по приезде, когда он увидел роскошно сервированный стол, украшенный бутылками с ледяной водкой. А ее, родимую, он любил страстно и бескорыстно. Сели, налили… Через час проверяющий был готов, а еще минут через пятнадцать отправился на отдых, строго предупредив, что завтра едем на трассу. Собственно, этого и ждали.
Замечу, что специфические условия Средней Азии, тем более ее самого «теплого» района – пустыни Каракумы, где мы и работали, вынудили на не менее специ­фический распорядок дня. Бегло приведу его. Подъем в четыре утра, завтрак и выезд на трассу в полпятого. Час занимала дорога, по дороге мы умывались водой из колодца, находившегося в двадцати километрах от поселка, потому как воду в поселок подавали на один час и не каждый день. Там же, у колодца, наполняли водой десятилитровые термосы. Потом – трасса… Работали до 11 – 11.30. Далее жара становилась невыносимой, и мы до 6-7 часов вечера «прохлаждались» в тени ЗИЛа, попивая зеленый чай. Потом до темноты работали и возвращались в гостиницу. Даже привыкли.
Но проверяющий-то не привык!
На следующий день, проснувшись спозаранку, мы позавтракали, стараясь не шуметь, и… снова пошли отдыхать, ибо начальство еще спало. Очнувшись часов в девять, да с похмелья, проверяющий захотел было умыться, но воды не имелось, и в заветную книжечку было записано еще одно замечание: «Не обеспечен быт бригады». Спорить я не стал. Позавтракав, начальство объявило о немедленном желании ехать на трассу. Вышли, сели в машину. В блокнотик легла еще одна запись.
– Что это вы пишете? – спросил я.
– Время выезда на трассу! Вот, пожалуйста – 9.35! – и он продемонстрировал мне запись.
– Так до трассы еще час ехать!
Проверяющий бдительно посмотрел на меня. Но я был серьезен.
– Рабочий день восемь часов и не меньше! – сказал он.
Я согласился. Потом мы поехали. А солнце-то припекало! Пока доехали до места работ, жара приблизилась к максимуму. Главное – не пить! Это знали, и очень даже хорошо, мы, но наш гость об этом не догадывался! Пока подключали генератор, он пил. Работа в песках – вещь тяжкая. Навьюченный прибором, идешь и через каждую сажень делаешь замер. Результат сообщаешь тому, кто идет с записью, а идущий с саженью сообщает ее номер. И так километр за километром, пока слышен сигнал генератора. А в песках сигнала хватало километров на пять. Норма же, установленная нами самим себе, – не менее пятнадцати километров, желательно даже больше. При такой норме план выполнялся дней за пятнадцать-двадцать, и оставалось время поездить по магазинам, развлечься походом в кино или на почту – позвонить близким.
Проверяющий пошел с записью. Это было неудачное решение: темп задает тот, кто идет с прибором. Мы привыкли щадить друг друга, но начальство я щадить не собирался и рванул вперед. По пескам ходить трудно – ноги вязнут, а ходить быстро – еще трудней. Тут нужна сноровка, которой у гостя не было. К тому же трудное похмелье, к тому же литры выпитой воды. Солнышко-то воду выгоняет из организма мгновенно! А от этого человек слабеет. Чем больше пьешь, тем хуже. А он все пил и пил из прихваченной фляжки. И слабел. Потом вода закончилась. Мне на мгновение даже стало его жалко. Но ради будущего стоило быть злым. Через час-полтора он запросил пощады. Ворча, что план-то горит, проводили его к машине. Проверяющий рухнул в тень, обняв канистру с водой.
– А когда обед? – спросил он с надеждой.
– А мы без обеда!
Он-то надеялся, что мы ездим куда-то обедать, что можно передохнуть под кондиционером столовки… Жажда, всепоглощающая жажда при полной канистре воды иссушала его. Страшней этой жажды, наверное, ничего и нет. Каждый из нас когда-то испытал это на себе…
– Может, закончим на сегодня? – с робкой надеждой спросил проверяющий.
– Что вы, мы только начали!
– В другой раз наверстаете! – уже взмолился он.
– Ага, а вы запишете в блокнотик, что мы работаем неполный рабочий день!
– Ей-богу, не запишу!
– Ну да, так вам и поверили!
– Клянусь! Я о вас только хорошее напишу!
– Пишите!
– Прямо сейчас?
– Да!
Все результаты проверок составлялись в двух экземплярах: один проверяющему, другой – жертве, оба – с подписями. Так что изменить написанное заключение потом невозможно. Я это понимал. Он тоже. Но заключение написал. Самое комплиментарное. И мы поехали домой. Дома отпоили его чалом – верблюжьей сывороткой. Но до конца прийти в себя он не смог.
– Завтра опять на трассу?
– Да, конечно!
– А выходной?..
– Через неделю!
– И так каждый день?
– А как же?
– Слушай, отвези меня обратно!
– Вы уже все проверили?
– Да, и написал тоже!
– Хорошо!
И я отвез его в Ташауз на поезд.
Уж не знаю, что он там в Москве о нас рассказал, но больше проверок не было. Вообще!

Александр БИРШТЕЙН