Крыша

Новые имена

Рассказ

Фарангис-АВАЗМАТОВАС этой девятиэтажки сбрасывалось самое большое количество самоубийц в городе. Власти знали об этом, но ничего не могли поделать: как крышу ни закрывали, лазейки всегда кто-то да находил. Жить, видимо, не всем охота, но не сносить же целый дом, полный вполне счастливых и радостных жителей?!
Вот и она сидела на крыше этой старой девятиэтажки и смотрела на свой город: с крыши открывался прекрасный вид на мерцающую разноцветными огнями телебашню, видно было домики, кажущиеся с высоты птичьего полета игрушечными. Красивая, отлично одетая (но не слишком, чтобы не подумали, будто она специально наводила красоту перед смертью), печально сидела она на крыше, собираясь с минуты на минуту встать и шагнуть вниз. Сидела и думала, что она, конечно же, «не такая как все», что «ее трудно найти – легко потерять», ну и прочее в том же духе. Рядом с ней, на бетонном бортике, были приготовлены пачка сигарет и бутылка водки – ни к тому, ни к другому она так и не притронулась. Хоть и перед смертью, а все-таки боязно – никогда ведь до этого не пила и не курила.
Воздух на крыше пах приятнее, чем внизу, самолеты было видно лучше. Она сидела возле края, не решаясь свесить ноги, сидела и думала о том, как сильно она обижена на весь мир, начиная с вредной продавщицы из магазина за углом и заканчивая, конечно же, родителями, которые, по иронии судьбы, все время обижали ее, не любили, и вообще – ну их, злые они!
Зато теперь все они ох как пожалеют, что когда-то сделали ей больно: и тот противный мальчишка со второго курса, который так жестоко с ней обошелся, и мама с папой, и друзья! Все будут плакать, когда завтра ее имя проскользнет в бегущей строке новостей. Вот она – крыша, исписанная неприличными словами и странными рисунками неудавшихся художников, вот он – город внизу и наконец-то долгожданная свобода…
Глядя с высоты на свой город, она думала о том, как это романтично – смотреть на этот прекрасный мир в последний раз…
– Твою-ю-ю ж мать, еще одна!
От неожиданности она дернулась и обернулась: ­­из дверного проема, через который и попала она на крышу, смотрел растрепанный, сонный мужик в пижаме, тапках и с подносом в руках. Под мышкой он зажимал то ли полотенце, то ли плед, а на подносе у него стоял чайник, чашка, коробка сока и чем-то наполненное блюдце.
– Что, очередная «я не такая как все»? – фыркнул он, шагая ей навстречу. – Или панк какой-нибудь? Нет, ну если ты рисовать пришла, рисуй себе, только краской сильно не воняй. Я тут, понимаешь ли, чай пью, неприятно маленько.
Она смотрела на него с ужасом и искренним непониманием – какой чай, какие рисунки? Вообще-то она умирать собралась! Тьфу ты, вот идиот!
– Да что вы себе позволяете?! – неожиданно даже для самой себя воскликнула она. – Я вот-вот прыгну вниз, а вы мне такое!
Мужик будто и внимания не обратил: поставил поднос рядом, расстелил плед, сел на него (в позу лотоса, между прочим) и, взяв с блюдца рогалик, начал свою ночную трапезу. Даже в лице не переменился – сидит себе в пижаме с медвежатами, смотрит на город и жует как ни в чем не бывало.
– Угощайся, – как бы между прочим сказал мужик, – умирать собралась, а у самой в животе урчит.
Она опешила – надулась, оскорбилась. Еще бы, ей ведь казалось, что умирать нужно в романтичной атмосфере, а не вот так вот!
Взглянула на мужика еще раз: лет тридцать, волосы кудрявые в разные стороны торчат, пижама несуразная, тапки пушистые… Странный какой-то – может, какой-нибудь местный сумасшедший?
– Простите, – медленно произнесла она, стараясь говорить как можно отчетливее, – вы, наверное, не поняли. Я умирать сейчас собираюсь.
Он, недоуменно выпучив глаза, посмотрел на нее:
– Как это – не понял? Понял я все прекрасно. Да и было б что понимать, гос-па-а-ди!
И отвернулся в сторону мерцающего разноцветными огоньками города. Обес­кураженно почесывая ухо, она соображала, что же ему сказать, и в конце концов снова повторила:
– Умирать, – и, немного подумав, добавила: – Суицид. Падать. Смерть.
Он улыбнулся – то ли ей, то ли самому себе:
– Да не дурак я, не дурак, понял, – и, передразнивая ее, произнес: – Рогалик. Кушать. Вкусно.
И протянул рогалик. Но тут уж она, униженная и оскорбленная, злая и все же романтичная, не выдержала:
– Да какие, к чертям, рогалики?! – завопила она так, что с крыши испуганно слетели две птицы, мирно до этого спавшие. – Умирать я собралась, у-ми-рать! Какие, ё-маё, рогалики?!
– Да не ори ты бога ради, – мужик тяжело вздохнул, закатив глаза. – Вот женщины-то, а, буйный народ! Ну умирать собралась, понял я. Перед смертью не надышишься, но рогалик-то можно съесть? Вот лишь бы поскандалить, а, вот лишь бы…
Она приложила к губам ладонь: чего, спрашивается, сорвалась на крик? И, не вполне понимая себя, все же взяла рогалик.
Не ела она давно – с самого утра, как ушла из дома. Денег с собой взяла мало, да и те потратила на алкоголь и сигареты, а у нее даже паспорт не спросили, чего она, признаться, втайне от самой себя ждала: спросят, отругают и не продадут.
Как бы там ни было, делать нечего – желудок пустой, а рогалики очень даже ничего.
– Вкусно, – причмокивая от наслаждения, сказала она то ли мужику, то ли самой себе.
– Сам пек, – похвастал мужик, – пригорели чуток, но уж всяко лучше вот этой дряни, – указал он глазами на нетронутые водку и сигареты. – Некрасиво, когда девушка – и вот так, – покачал головой мужик. – Одета вроде прилично, не скажешь даже, что этим балуешься.
– А я и не балуюсь, – заявила она, гордо задрав нос.
– А что тогда? Серьезно налегаешь?
Невесело улыбнувшись и дожевав рогалик, она ответила:
– Никогда не пробовала даже – ни сигарет, ни алкоголя.
Мужик удивился, вскинул руки да как вскрикнет:
– Ну ничё-си-и!
Она засмеялась, а он, налив чаю и отхлебнув из чашки, продолжил:
– Чего ж, перед смертью экстрима захотелось?
– А то, – кивнула она, – меня вот из дома выгнали, что мне остается?
Он понимающе кивнул. Где-то внизу истошно завопила сирена.
– Скорая помощь, – констатировал очевидное мужик. – Кстати, о здоровье: чего на холодном-то сидишь? Сядь вон хоть на плед. Заболеешь.
– А толку-то? – флегматично бросила ему она. – Я же вот-вот умру.
– Будешь лететь вниз и у каждого окна чихать? – сказал он и, сделав то-о-ненький, как у нее, голосок, начал изображать: – Апчхи! Ой, на девятом этаже ругаются. Апчхи! Ой, на восьмом уже мириться начали. У-у, вот это кино прям… Апчхи! Кот, не ешь цветы, тебе потом достанется от хозяйки!
– Ну, не так уж и медленно я буду падать, – с улыбкой сказала она, усаживаясь все-таки на плед, – с крыш умирают быстро. Я в книжках читала.
– Медленно, медленно, – уверил мужик, – вон худая какая. Ветер подхватит – того и гляди не упадешь, а полетишь.
Она погрустнела. Сирену уже не было слышно, зато начали сигналить друг другу две машины, которые пытались выехать из соседнего двора. Ей вдруг стало интересно, что они там делали в три часа ночи, но вместо этого, опустив глаза, произнесла:
– А мой парень сказал, что я толстая, а потом бросил меня.
Мужик посмотрел на нее взрослым снисходительным взглядом:
– Тебе лет-то сколько, девочка? – махнул он рукой. – Тринадцать? Парень, видите ли… Подумаешь!
– Вообще-то, – обиженно произнесла она, – мне три дня назад исполнилось пятнадцать!
– Н-да, – мужик почесал голову и, не дав повиснуть неловкому молчанию, добавил: – Выглядишь молодо, однако!
– А мой парень сказал, что я выгляжу на тридцать, – всхлипнула она.
– Что-то тупой он у тебя, если честно. Ну совсем тупой!
– Бывший.
– Ну бывший. Подарила б очки, что ль, видимо, с глазами у него не в порядке. Хех, парень… вот я в таком возрасте был, понимаю, парень… а это – э-э-э, пародия какая-то. Даму обижать – ну где это слыхано!
Мужик протянул ей сок: пей, мол, из коробки прям. Она открыла ее и сделала глоток – апельсиновый, ее любимый.
– Это ты из-за него умирать собралась? – как бы ненароком спросил мужик, принимаясь за очередной рогалик.
– Да если бы, – хмыкнула она, вытирая рот тыльной стороной ладони, – меня ж родители из дома выгнали.
– Ну вот прям-таки выгнали?
Она замялась.
– Ну, не прям… поссорились мы, в общем.
– И прям родители виноваты?
– Ну, наверное. Они постоянно ругают меня, говорят, незачем я им непутевая такая, неблагодарная, глупая. Нет чтоб помочь справиться с моими недостатками – усугубляют только.
– Что уж, не любят прям?
– Прям да.
– Это плохо, конечно, – сочувственно произнес мужик, – сам-то я тоже из дома ушел. Только меня выгнали взаправду.
– Ну вот прям выгнали? – передразнила его она.
– Ну вот прям да, – и, глотнув чаю, он начал рассказ: – Бестолочью я в детстве был той еще, а родители, надо сказать, были очень строгими. Всегда думал, что они злые и что я – жертва несправедливой судьбы. Ну, собственно, как и любой подросток. Попал посему я в дурную компанию: бунтари, бродяги, все против родителей и правительства. Идиоты, в общем. Били посуду, пили водку, дурь употребляли… Учебу совсем забросил, в институты не брали, сел на шею своим. Вот и грозились выгнать. Я всегда знал, что слово они свое держат, но думал, что про выгнать – это в шутку, чтобы припугнуть. Но, как оказалось, не шутили они. Пришлось уйти. Мне было уже больше восемнадцати, жил где придется. Со временем накопил кое-как на квартиру, взялся за ум, пошел в институт. Сейчас вот работаю, человеком, можно сказать, стал, а с родителями так и не общаюсь. Привезу им продукты – они дверь не открывают, а как уеду, по словам соседки, все-таки забирают пакеты. Сестра их просила меня простить – но бесполезно. Что поделаешь – ничего, живем.
Мужик улыбнулся, кашлянул как-то неестественно.
– Все же счастье – оно есть. Главное его понять. Никому я не нужен – зато мне все нужны. И хорошо так от этого, и тепло. И вот уже меня все любят. Родители меня не прощают, зато сестра приедет – на душе тепло.
С этими словами он достал из кармана пижамы кошелек и, вытряхнув из него заранее припасенные для ночной трапезы конфеты, вытащил оттуда же две ­фотографии.
– Вот на этой мы с сестрой в детстве. А тут, глянь, племянница моя. Ну копия моя, скажи?! Сестра иногда даже спрашивает, не я ли ей свою дочь подкинул. Эх! Вот оно – счастье-то! Дергающее за уши, плачущее и смеющееся.
Она смотрела на фотографии и молчала: не говорить же, ей-богу, что мама просто в который раз отругала ее за невымытые полы, и лишь поэтому она ушла из дома. А может, и не поэтому? Разное было, гадкое: обзывались, дрались, ругались, мама окно открывала перед ней со словами: «Шагай, устали мы от тебя!» Много чего было, уже и не вспомнить. А может, и не такое уж оно гадкое было? Да нет, точно гадкое. А вот как это воспринимать – уже другой вопрос, на который она и не хотела знать ответа.
Погрузившийся в ностальгические воспоминания, мужик картинно вздохнул и, сделав на удивление серьезное и умное лицо, спросил:
– Учишься-то хоть где?
Она помедлила с ответом, будто вспоминая, учится ли вообще или, как студентам положено, дурака валяет.
– В музыкальном лицее, – собравшись с силами, сказала она наконец.
– О как! – принимаясь грызть яблочный леденец, кивнул мужик. – Музыкальный ­лицей! Культур-мультур, значит. Я ведь тоже в свое время музицировал. Даже школу окончил специализированную, музыкальную. Носил подтяжки и серые штанишки, помнится. Ух, кошмарное было время, брр! Зато вот на гитаре бренчу.
– Да ну? – выпучила она от удивления глаза. – Не врете?
По мужику видно было, что он вообще никогда не врет, но спросить она все равно почему-то решила.
– Ну да, – пожал плечами он, – бренчу. Правда, как от родителей съехал, денег не было долго. Жил в однушке на окраине города, о гитаре и речи быть не могло, а я ее страсть как любил. Играть хотелось. Ну и иду я, значит, из магазина однажды: в одной руке пакет с туалетной бумагой, в другой – килограмм картошки. Девки еще на лавке у магазина сидели: в юбках коротких, в чулках, с ошейниками на тоненьких шейках – в общем, все по моде, все неприлично, как и принято у молодежи. Увидели, что в пакете туалетная бумага, и давай угорать. А я и не обиделся: период у них такой – из возраста «зачем я живу и в чем смысл жизни» перешли в возраст «ржать над парнем с туалетной бумагой». Все мы взрослеем, и все рано или поздно перестаем думать о смысле жизни, в бытовуху погружаемся… ну да не о том речь. Иду я весь замученный, представляю уже, как эту бумагу на стопку журналов поставлю, и вдруг вижу бомжа. Сидит себе возле мусорки на бортике в рваной шапке, в тулупе – а на дворе лето, между прочим, – и гитару держит. А гитара-то, гитара – красавица! Новенькая, блестящая, аж поиграть захотелось! Недолго думая, я подошел да и говорю: «Отдай мне, дяденька, гитару, я тебе деньги дам», – а он мне: да иди ты, мол, на фиг, мальчик, сам играть хочу. И начал играть. Из «Битлз» играл и пел так душевно: «…лэтит би, лэтит би…» – ни в одну, знаешь, ноту не попал! Но как душевно пел! Я аж захлопал в конце и бумагу выронил. И сказал ему тогда, не выдержав, что он самый талантливый бомж, каких я когда-либо видел. Он же возразил, что не бомж он вовсе, а гений! Я подумал: «Одно другому не мешает!» – но промолчал, обидится, думаю, еще. Оказалось, что он сосед мой снизу, музыкант; таланта, говорит, нет, вот и играет где попало – то на улицах, то в метро. Одевается странно, как душа велит, вещи не стирает – все и думают, что бомж он. Потом спросил: «Что, мальчик, тоже играешь?» Я сказал, что играл раньше, пока из дома не выгнали. Он посмотрел на меня сочувственно – и протянул гитару. «Зачем, – говорю, – это ж ваша!» А он в ответ: «Да ладно, дома таких штук семь еще. Бери, ты хоть талант не пропил, а играть – это счастье даже для меня». Я взял и принялся разглядывать инструмент прямо на улице, а когда опомнился – ни соседа, ни туалетной бумаги уже не было. Ну, думаю, и ладно, не за спасибо же мне гитару отдали. Эх, а как же он все-таки пел! Вот умел он играть – и был счастливый. И никаких лишних мыслей. Ему было даже плевать, что похож на бомжа.
Она улыбнулась. А потом, посмотрев на восходящее солнце, вспомнила, зачем вообще сюда пришла. И стало ей вдруг нестерпимо грустно и непонятно, что же делать дальше.
– Ты, в общем, не кисни, – продолжал между тем мужик, – умирать – это не комильфо. Я вот тоже хотел, да не смог. И, знаешь, очень рад! Нет, конечно, когда в семь утра в битком набитой маршрутке на работу еду, потому что машину жена забрала, я очень даже хочу сдохнуть. Но зато как здорово жить, когда с жары падаешь под вентилятор, ты бы знала! Или когда дома наконец отопление осенью включат – рай ведь! Много, в общем, депресняков всяких. Однако и счастья немало, знаешь ли. Все мы особенные: с татуировками, пирсингом и цветными волосами; анорексично худые или толстые в протест мировым стандартам; больные, здоровые, свободные, шизанутые – да хоть какие! Но все, поверь, одинаковые. ­И проблемы у всех одинаково решаемые. А счастье – оно в мелочах. И мелочи у всех разные – гитары, бумага, рогалики… Сколько в мире может быть счастья, а?
Он встал на ноги. Поднял с земли поднос, засунул в карман кошелек и улыбаясь сказал:
– Спускайся. Жена в пять утра встает, завтраки всегда обалденные делает. Ты думаешь, чего я живу с ней, если она орет постоянно? Всё завтраки, знаешь, завтраки! Нет, ну и любовь, конечно, но без завтраков было бы не то. Поешь, а потом домой тебя отвезем, с родителями мириться будешь.
Посмотрел вокруг и сказал:
– Офигительно, оху… ой, прошу прощения, здесь же ребенок!
И ушел в сторону лестницы, улыбаясь самому себе. «Вот чудак!» – подумала она. На душе было тепло.
Она осталась сидеть на его колючем полосатом пледе. Он спустился по лестнице на чердак, остановился и тяжело вздохнул. Улыбка исчезла с его лица. Что будет дальше – он не знал, хотя это был уже двадцать третий ребенок, поднявшийся на крышу только в этом году. Новый ребенок, новые воспоминания, новые истории из прошлого – какие первыми вспомнились… Он закинул в рот еще один леденец.
Таким, как она, он не называл своего имени до завтрака. И имени у таких, как она, не спрашивал. Оставлял эту привилегию жене. И был очень рад, когда они с женой завтракали не вдвоем, а в компании человека, решившего… нет – решившегося жить.
Она сидела на его пледе и кожей ловила запах солнечного света. Сидела и смотрела на пачку сигарет и бутылку водки. Затем встала, потянулась и задумалась: а ведь всего один шаг решит ее судьбу, шаг, который либо приведет к «обалденному завтраку» и примирению с родителями, либо навсегда оборвет ее жизнь.
Ей стало страшно и удивительно легко одновременно. Она стояла на волоске от смерти. Или на волоске от жизни?..
Подумать только, все может решиться всего за пару секунд: один шаг – и тебя нет; один шаг – и ты можешь сделать еще хоть миллион шагов…
Она думала. Думала о том, что, конечно, не все плохое рассказала мужику, что все, конечно, решаемо, но проблем-то от этого меньше не становится. Думала, что счастье, безусловно, в мелочах: и в браслете, подаренном лучшей подругой, и в пятне от мороженого, что осталось с прошлой прогулки с друзьями… А еще она думала, что, возможно, и не нужны ей эти мелочи вовсе…

Мужик зашел в кухню, поставил на стол поднос. У плиты крутилась его любимая жена.
– Ну, как там? – спросила. Он ответил:
– Решает. Ждем.
Понимающе кивнув, жена дожарила омлет, заранее сделанный, как всегда, на троих. В ногах у женщины мяукал старый усатый кот, пытаясь хвостом согнать с ее длинного фартука надоедливую муху.

А она стояла на крыше и думала: «Шаг в воздух или шаг к лестнице? Вперед или назад?»
На плед, что лежал у ее ног, уселся голубь.
Шаг. Всего один…
И внезапно поняла – какой.
Шаг…

Фарангис АВАЗМАТОВА