УРГА

Новые имена

Рассказ

Шухрат-САКИЕВ…Работа эта привлекательна «длинным рублем», слов нет. Но не только ради денег садится за руль дальнобойщик. Жизнь шоферская полна приключений, неожиданных, порой опасных: то поломка в пути, где неоткуда ждать помощи, то бандитское нападение с целью захвата груза, а то, бывает, останавливают машину и, угрожая оружием, принуждают перевезти незаконный груз. Возвращаешься из рейса измотанный, уставший и думаешь: «Хватит, брошу к черту руль!», но поживешь в уюте и сытости с недельку, и потихоньку начинают заедать тоска и скука. Снова тянет в рейс. Мозг прячет тяжелые события и трудности как бы в архив, и человек живет, редко вспоминая об этом. Но иногда случается вроде и совсем безопасное событие, а забыть о нем не можешь…
Я тогда в Сибири шоферил, в автоколонне одной: неплохие заработки, леваки – жить можно было. Но в девяностые все вдруг расстроилось: то путевок нет, то топлива; не поймешь, кто начальник, кто за что отвечает. Зарплату стали задерживать, а потом и вовсе перестали выдавать. Да и работы никакой не стало. Многие тогда уволились. Я терпел, ждал. Домой без денег возвращаться не хотелось. Но вот однажды прихожу на работу и вижу: в проходной Пётр стоит, напарник мой бывший.
– Петро, привет! – обрадовался я. – Ты чего, решил вернуться на родную базу? По безделью соскучился?
– Ага, угадал! Стою, тебя жду – может, поможешь опять в родной коллектив влиться.
– Помогу, конечно, пиши заявление, – шутили мы, разглядывая друг друга и пожимая руки.
– Рашид, пойдем пивка выпьем, – предложил Пётр. – Разговор к тебе есть.
– Сейчас отмечусь и смоемся. Все равно делать нечего, никто и не спохватится.
Пивная с яркой, громоздкой вывеской «ПОСЛЕ РЕЙСА» стояла неподалеку от сосновой рощицы. Прежде у пивной с утра толпился народ, сейчас же, если и зайдет кто, – запасется цветными импортными баночками с консервированным пивом и уходит. Никакого общения. Мы тоже, купив по паре баночек, хотели уйти и пристроиться где-нибудь, да я неожиданно для себя спросил:
– Хозяюшка, у вас не найдется пары кружек?
– Для вас найдется! – с пониманием улыбнулась продавщица и поставила на прилавок две кружки.
– Это совсем другой коверкот, – заметил Петро, разливая пиво в тяжелые стеклянные кружки, из которых, осторожно поднеся их ко рту и сдув пену, смакуешь пивную терпкость первого глотка.
– Ребята, закуски не хотите?
– А что у вас есть
– Сосиски с икрой баклажанной.
Заказав две порции, мы сели за стол. Пиво было свежее, вкусное, даром что импортное. Выпили по кружке, переглянулись.
– Итак, Пётр, с чего это ты на базу-то пришел?
– Сказал же, разговор к тебе есть, а заодно узнать, как у вас дела. Да и по ребятам соскучился. Как там Тоня? Такая же строгая?
– Такая же. Замуж вышла, теперь к ней вообще не подступишься.
– Создаст же природа женщину… Вроде и неброская, неяркая, а поговоришь с ней, в глаза заглянешь – и чувствуешь: уши горят. Мужики по ней сохли. Да… – протянул Петя, вспоминая о чем-то, затем, как бы очнувшись, спросил:
– С работой на автобазе по-прежнему туго?
– С работой тишина. Зарплаты нет. Директор сам не свой: обойдет гаражи, заглянет в механический цех, в заправочную, в диспетчерскую – и в кабинет спрячется: стыдится смотреть в глаза работягам. Народ Михалыча уважает. Сам знаешь: человек он порядочный, и лишними вопросами не хочется его бередить. Ходят слухи, что нашу автобазу приватизируют, то есть купит кто-то, и будет у нас хозяин, как в капстранах.
– Как это купит? – возмутился Петро. – Это ж народная собственность!
– А народу вроде какие-то ваучеры дадут – что-то вроде векселя на долю стоимости от продажи автобазы. Ходят слухи, что на территории базы будут лесопильный завод строить, современный, по последнему слову техники. Оборудование финское установят. Автопарк обновить собираются. Старые машины предложили шоферам выкупить – ну как бы в личное хозяйство. Да на какие шиши купишь? Федор с завгаром купили зилок и не рады: с топливом проблемы и заказчиков по пальцам сосчитать. Деньги вложили, а дохода – ноль. Работяг, главное, не увольняют… Слоняются шофера по базе без дела. Пока «бабки» были, ребята приходили на работу: раздавят пузыречек, шиши-беши покидают – и домой. Но деньги кончились, и стал народ потихоньку увольняться. По собственному желанию, без пособий. Похоже, и мне придется. Второй месяц без работы. Хотел уехать домой, позвонил жене, а она говорит, что и там безработица. Народ без курева сидит, бычки сшибает. Здесь хоть махорочку у военных можно купить. А ты как? Ты же еще весной уволился?
– Я на скотобойню устроился. Развожу мясо по точкам по всей области. Случается навар за счет неучтенки. Сейчас вот мне напарник нужен. Подумай.
– Чего думать, выбора нету… А ты что, без напарника катался?
– С Рябчиком ездил, ну, помнишь Ряплова – Саньку-фитиля? А сейчас один.
– А что Санька?
– Удавился он.
– Не может быть! Как это, что случилось?
– В понедельник он не вышел на работу. Вечером я заехал к нему. Он сидел за столом один и квасил водяру. Я накинулся на него: «Ты чего, рехнулся?» – Он молча налил водку в стакан и протянул мне, но я отодвинул стакан: «За рулем я. Говори, что случилось!»
Саня протянул мне конверт, читай, мол. В конверте фото: его жена Ленка обнимается с мужиком каким-то. Письмецо дружок прислал. Пишет, мол, изменяет тебе супруга. Сказал ему: «Не верь, подвох может быть. Поезжай домой, сам убедись». Но он будто не слышал меня, смотрел мимо какими-то остекленевшими глазами. На другой день прихожу в гараж, а его опять нет. Снова к нему, стучу в дверь – тишина. Я с силой распахнул дверь – а она и не была заперта… На столе среди пустых бутылок и окурков записка: «Никого не вините. Я сам». Такие вот дела… Ну, давай разбегаться. Если надумаешь – подходи к семи утра к столовке.
Мы вышли из пивной. На улице ласково, по-осеннему, светило солнце, золотилась кора на длиннющих стволах сосен. Петро сказал, что ему на работу, и торопливо ушел, я же решил пойти на базу писать заявление.
«Эх, жизнь!» – подумал я, вспоминая по дороге Саню. Жизнерадостный был, работы не боялся, попросишь о чем-нибудь – никогда не откажет… Не хочется верить, что Санька теперь нет. Все мы, мужики, думаем, что женщины иные – лучше, нравственнее нас, и зачастую необоснованно их превозносим. Они, конечно, смазливее нас, нежнее, да и во многом другом мы не похожи. Но в одном я уверен: им без нас так же, как и нам без них, совсем не просто. Дружок Санин, что прислал письмо, или человек примитивный, или мерзавец: оглоушил друга, не осознавая последствий, а может, специально подстроил…
В конторе, кроме Тони, поливавшей цветы на подоконнике, никого не было. Она кивнула в ответ на мое приветствие.
– Тоня, дай, пожалуйста, листок бумаги.
– Тоже увольняешься? – спросила она, протягивая чистый листочек. – Домой решил уехать?
– Нет, не домой, я Кондратова встретил, он в напарники меня берет.
– Петю? – спросила Тоня, будто не поверив. – Он жив-здоров? Передай ему привет от меня, хорошо?
– Обязательно!
Написав заявление об увольнении, вручил его Тоне.
– Шоферов почти не осталось. С кем Михалыч будет работать – не знаю! За трудовой книжкой приходи послезавтра.
Мы попрощались, и я пошел домой. «Есть в Тоне что-то особенное, – думал я, – из-за чего хочется быть рядом с ней… Нынешние бабы теледивам подражают, сексапильными стараются выглядеть: наклеивают ресницы, мажутся чересчур, откровенно подчеркивают свои прелести, но глаза – пустые, отталкивающие. А в ее глазах – приветливость, внимательность, доброжелательность…»
Утром я подошел к столовой рано, семи еще не было. Пётр подъехал на машине в семь, и мы сразу же отправились в рейс.
Наконец-то я в кабине за рулем! Весело побежала под колеса дорога, за окном замелькали деревья, домики, огороды, а за городом – поля и светлые далекие просторы. Тихо и спокойно текла Обь, то теряясь за стеной леса, то появляясь вновь. Дорога вдоль Оби ровная, без ям и колдобин, машина наша летит как птица.
Сибирь большая, местами совсем нетронутая. Бывает, сотню километров намотаешь и не встретишь человека. Кругом простирается лес из подернутых осенью деревьев. Воздух прозрачный, чистый, и дышится так легко, что не замечаешь дыхания, как здоровый человек не ощущает биения сердца.
К обеду свернули на обочину перекусить, размяться. Выпили по сто грамм для бодрости и аппетита и, слегка отдохнув, снова отправились в путь. Работы в этот день выпало много – до тридцати точек, куда надо было развезти мясо. Вернулись поздно.
В гараже к нам подошел Арчын Белеков из убойного цеха, специалист по разделке конины, и обратился к Петру:
– Здорово, Петро. С благополучным возвращением!
– Здорово, Арчын! Спасибо.
– Ребята, послезавтра, в субботу, я решил праздник устроить для всех наших работников. Народу у нас прибавилось, и я хочу познакомить всех поближе.
– Для всех у тебя деньжат не хватит!
– Хватит. Главное, вам надо лошадку на мясо привезти. У нас всегда на праздник конину готовят.
– Где ж я тебе, Арчын, лошадку возьму?
– В Онгудайском районе, где аймак мой, есть конезавод. Под зиму они продают лошадей второсортных недорого, ну и сам ты в накладе не останешься.
– Надо у Рашида спросить. Знакомься, Арчын, это мой напарник теперь.
– Что скажете? – обратился ко мне Арчын, протягивая руку.
– Праздник есть праздник, надо уважить просьбу. Только вот успеем ли товар развезти и за лошадкой съездить?
– Успеете, на завтра продукции мало. Часа за два освободитесь – и в аймак. Ну что, договорились?
– Хорошо, – ответил Петро. – Только загрузите нашу машину первой.
«Неплохо для начала, – подумал я. – Не успел к работе приступить, как калым высветился. Что ни говори, а мужик без денег что лампа без керосина: ни себе пользы, ни другим».
На другой день выехали рано. Развезли мясо по магазинам, ящик свиных хвостиков доставили в ресторан «Бия» и выехали за город в направлении Онгудайского аймака на конезавод.
– Петро, а на что свиные хвостики идут в ресторане?
– Их поджаривают в соусе каком-то. Вкус, я тебе скажу, – пальчики оближешь!
Дорога шла среди лесистых холмов, прерывающихся долинами, за ними вырастали снежные горы, с которых спускался в низины прохладный, пахнущий снегом воздух. Ехать вдоль Катуни до Чемала было легко и приятно. Километрах в шестидесяти от Чемала дорога сворачивала в горы. Мы свернули с накатанной дороги, и Петро попросил остановить машину.
– Давай сменимся, – произнес он серьезно. – Ты притомился маленько, а в горах езда сложная.
Петро слил из радиатора закипевшую воду, заполнил радиатор холодной, прозрачной – из Катуни, проверил тормоза, колодки на колесах, подтянул гайки на шлангах и сел в кабину.
Теперь мы ехали медленно, как будто спотыкаясь о торчащие из грунта булыги; урча мотором, то поднимались на кручи, то неожиданно слетали вниз. В горах плохие тормоза – верная гибель. Километров через двадцать спустились в долину, и машина поехала ровно по едва заметной колее, заросшей травой.
Впереди показался человек верхом на лошади. Увидев нас, наездник в меховой шапке и ватном халате, стерегущий, видимо, пасущихся неподалеку овец, придержал лошадь. Подъехав, мы притормозили.
– Здравствуйте, не подскажете, где здесь конезавод находится?
– А во-о-она там, за леском, видите? Километров пять будет, – ответил пастух и предложил отдохнуть, попить с ним чаю.
Поблагодарив, мы отказались – боялись не успеть вернуться в город.
В лесочке за ельником, соснами и редким березняком, где изредка загоралась красная калина, открылось большое ровное поле, огороженное жердями.
За изгородью несколько лошадей у коновязи жевали сено. Справа стояло ветхое протяженное строение, видимо, конюшня.
Входных ворот на территорию не было, только лишь похожее на шлагбаум бревно на опоре с привязанной в конце большой булыгой, перетянутой веревками. Слева за шлагбаумом находился выбеленный известкой небольшой одноэтажный домик с деревянным крылечком – скорее всего, контора.
На гудок машины вышел высокий грузный человек в брезентовом плаще с круглым смуглым лицом и небольшими узкими глазами, характерными для коренных жителей Алтая. Он молча прошел к шлагбауму, размотал веревку, удерживающую тяжесть булыги, с крюка, и бревно медленно поднялось, позволяя нам въехать на огороженную территорию.
Заглушив мотор, мы вышли из кабины, поздоровались. Человек из конторки не торопясь подошел к нам.
– Иван Самтаев, управляющий конезаводом, – представился он, пожимая наши руки. – Милости просим! С чем пожаловали?
– Нам сказали, что здесь лошадь можно купить.
– Это можно. Вам на забой или для езды?
– На мясо нам надо.
– На забой, значит, ну тогда идемте за мной.
Мы подошли к длинному, с просевшей крышей строению, которое изначально показалась нам конюшней. Внутри остро пахло залежалым навозом и мочой. Две лампочки, свисающие с потолка на электрических проводах, и маленькие окна с немытыми стеклами слабо освещали помещение.
Управляющий подвел нас к загону. Несколько истощенных, неухоженных лошадок вяло передвигалось по стойлу, тыркаясь в пустые закрома. Не хотелось покупать таких лошадей.
– Из них мяса что с мухи сала, – заметил Петро. – А у вас нет более упитанных?
– Есть в табуне, но они подороже будут стоить. Лошади сейчас на пастбище. Хотите, проедем, посмотрите.
Мы вернулись к машине. Управляющий зашел в контору и через некоторое время, отворив оконце, пригласил войти Петра.
Из конторки слышался разговор. Речь, видимо, шла о цене. Торг продолжался долго. Наконец в дверях появился Петро и подошел ко мне.
– Слушай, Рашид, они запросили двойную цену, еще одну зеленную просят накинуть или выбрать из тех, что мы видели. Ты как на это смотришь?
– Я же на мели сейчас. Если у тебя есть – одолжи, а при первой возможности с меня половина.
– Договорились. Я им сказал, что согласен с ценой при условии, что выберем лошадь сами.
Петро опять зашел в контору, и вскоре оттуда вышли управляющий, Петро и незнакомый человек, похоже, бухгалтер. Все трое втиснулись в кабину, я поднялся на борт, и мы покатили на пастбище. Ехали той же дорогой, что привела нас на конезавод, но через пару километров свернули в сторону, поднялись на пригорок и увидели лошадей. Они вольно паслись на лугу, переходившем в холмистые предгорья, среди обильных, жухлых по осени трав. Мы остановились и вышли из машины.
Табун был небольшой, голов пятьдесят – не более. Упитанные кони выглядели гораздо лучше тех, что нам показали в конюшне. Пастух – мальчишка лет четырнадцати-пятнадцати в кирзовых сапогах, телогрейке и с плеткой в руке, увидев начальство, подошел к машине.
– Выбирайте, – сказал человек, показавшийся мне бухгалтером.
Приглядевшись, мы выбрали одну из лошадок. Управляющий приказал подростку поймать коня. Мальчишка, засунув два пальца в рот, свистнул, и лошадка, задрав голову, легкой рысцой подскакала к нему. Пастушок потрепал лошадку за холку, вытащил из кармана кусочек сахара и дал ей, поощряя послушность. Лошадь, слегка опуская и поднимая голову, пыталась коснуться головы мальчика.
«Не отдаст он ее», – подумал я. Петро, видимо, тоже почувствовавший что-то неладное, торопливо вытащил деньги и протянул бухгалтеру. Тот взял деньги, пересчитал и с довольным лицом спрятал в карман.
– Заводите коня, – приказал он.
Мы откинули задний борт, приставили дощатый трап, положенный в машину с вечера, и, когда я подошел к лошади с арканом, мальчик не выдержал. Он взмахнул плеткой и, злобно сверкая глазами, закричал:
– Не отдам! Не отдам!
Управляющий обхватил пастушка сзади руками:
– Грузите лошадку, быстро! – завопил он нам. – А ты, Отай, успокойся. Вот Марта весной родить должна, и я опять тебе поручу жеребенка воспитывать. Я вижу, из тебя хороший конюх получится.
Пастушок бился в руках управляющего и, ничего не желая слышать, продолжал вопить:
– Пустите! Не отдам! Пустите!
Пока успокаивали мальчишку, мы с Петром, один – подтягивая за веревку, другой – подталкивая сзади, завели лошадь в кузов машины. Петро наскоро привязал ее к переднему борту. Я нахлестнул замки кузова, и мы выехали, уже на ходу дав пару прощальных гудков. Лошадь вела себя неспокойно, хрипела, била копытами.
– Петро, притормози слегка, – попросил я. – Проверю, не развязались ли узлы наверху.
Поднимаясь на борт, увидел, что нас догоняет мальчишка с криками: «Урга! Урга!».
Так, видимо, звали лошадку. Я спешно нырнул в кабину.
– Гони быстрее! Нас этот пацан догоняет.
Петро послушно нажал на газ, и машина стала набирать скорость.
Выбиваясь из сил, долго еще бежал за нами мальчишка и наконец скрылся из виду. В ушах моих все еще стоял свист и отчаянный зов подростка, у которого внезапно отняли любимого верного друга. Прошло довольно много времени, но жеребец не успокаивался: пытаясь вырваться из пут, мотал головой, вспрыгивал и тонко ржал, будто звал парнишку. Я следил за ним, поглядывая в заднее оконце кабины. Вдруг конь развернулся, каким-то образом освободившись от привязи, и тут же прыгнул через низкий задний борт. Я только успел крикнуть:
– Петро! Лошадь!
Машина затормозила.
Мы соскочили с машины и не сразу увидели его, лежащего в кювете метрах в десяти от нас. Он отчаянно пытался встать на ноги и не мог: что-то было у него сломано – то ли шея, то ли нога. Из драных ран на коленях и голове сочилась кровь. Обвязав веревкой шею, мы пытались помочь ему подняться, но он лишь поднимал голову и бессильно опускал, не реагируя на наши понукания. Тогда Петро опустился на колени и, поглаживая жеребца, стал что-то наговаривать ему на ухо – что-то ласковое: просьбы, обещания, и через некоторое время, доверившись Петру, конь с трудом поднялся на ноги. Прихрамывая, пошел за нами и покорно с нашей помощью взобрался на борт. Теперь мы аккуратно и крепко привязали веревку к борту, подтянули узел на шее коня, чтобы он не выпростался. Под крупом протащили пару толстых арканов и затянули их на боковых бортах, чтобы ему было легче стоять на ногах, и поехали, гася скорость на ухабах.
На бойню приехали поздно вечером. Арчын ждал нас.
– Чего вы так долго? Я уже беспокоился, не случилось ли чего.
Мы рассказали о происшествии. Выслушав нас, Арчын сказал, что таких лошадей не продают на убой:
– Много, видать, заплатили?
– В два раза больше, чем ты нам дал, – ответил я.
– Деньги я вам верну. Да не в деньгах дело. Раны у коня тяжелые: видите, голову не держит. Долго не проживет, иначе я не стал бы его забивать. Забрал бы себе, а то и мальчишке бы вернул. Сердце человеку разбили. Плохо это, – с досадой покачивая головой, сказал Арчын. – Ну да ладно, что случилось, то случилось. Помогите довести его до забойного цеха.
Утром другого дня Арчын предупредил нас, что стол будет накрыт в цеху, в комнате мастера. По случаю вечеринки рабочий день сократили. В четыре часа управляющий, или менеджер, как называют сейчас директора, распустил работников по домам приодеться для первого коллективного корпоратива. И откуда взялись все эти незнакомые и неприятные на слух слова: «корпоратив», «менеджер»?! Чем хуже привычные, родные «маевка», «руководитель», «управляющий»?
Мы с Петром подошли к разделочному цеху с опозданием. В небольшой комнате цеховой администрации было тесновато. Управляющий говорил о производственных успехах, о прибыли, об обещании хозяина выдавать каждому работнику еженедельно по два килограмма мяса бесплатно, если прибыль будет устойчивой. После последних слов присутствующие захлопали. Управляющий еще раз поблагодарил всех и, извинившись, что вынужден уехать по неотложным делам, попрощался, пожелав приятно и без происшествий провести вечер. Без управляющего люди почувствовали себя раскованно.
…Арчын предложил налить всем водки и выпить за дружбу. Вечеринка начала разгораться. Принесли в касушках и поставили перед каждым чистый бульон из конины: наваристый бульон заглушал градусы выпитой водки. Затем подали на большой, сколоченной из свежеструганных досок плашке дымящуюся еще конину. Все принялись за мясо. Хвалили купивших на убой лошадку за умелый выбор. Кто-то предложил выпить за меня и Петра персонально. Я выпил, но закусывать не стал, вспомнив искаженное от боли лицо мальчика, гнавшегося за машиной, лошадку, поверившую ласковым словам человека.
– О чем призадумался? – спросил Петро, легонько толкнув меня. – И мясо не ешь, ты же мусульманин?
– В нашей стороне мусульмане конину не едят, а поросенка – да! – слукавил я и потянулся за свиным хвостиком.
Хвостик, поджаренный в соусе, был действительно необыкновенно вкусен – настоящий деликатес. Общее веселье, разгоравшееся по мере каждой выпитой рюмки, не коснулось меня. Сославшись на плохое самочувствие и попрощавшись с другом, я незаметно покинул компанию.
После встречи с Петром жизнь, можно сказать, пошла на лад. Работали мы четко, без нарушений. Руководитель скотобойни, энергичный и цепкий местный сибиряк, ценил нас и поручал самые протяженные и сложные рейсы. Пошли заработки. И я, отправляя деньги домой, семье, наконец почувствовал себя человеком.
…С тех пор прошли годы. Многое из прежней шоферской жизни стало забываться. Однако нет-нет, да среди ночи вдруг слышу я пронзительный мальчишеский крик:
– Урга! Урга!
Просыпаюсь и спросонья сам повторяю: «Урга! Урга!»…

Шухрат САКИЕВ