ДОРОГА К ПАРПИ-АТА

Философия искусства

Эссе

Этюд I

%d0%ba%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81%d0%b5%d0%b2…Благослови уходящего и отпусти его с добрым сердцем. С идущим по трудным дорогам жизни преломи хлеб и поделись пиалой чая. Но так ли важно, куда ведет меня или странствующего путника дорога – в базилику Санта-Мария Маджоре или на поклон святым мощам волхвов в Кельнском соборе, или для одинокой молчаливой беседы на мазаре мудрого Парпи-Ата? И никогда не спрашивай у путника, когда он вернется домой, ибо это ему не ведомо, поскольку Предопределение не нами установлено, но память хранит облики родных, любимых, близких. Мы обязательно вернемся в родные пенаты, к этим добрым хранителям домашнего очага. Так установлено, что любая, самая бесконечная дорога, все равно приведет человека в свой дом, где его будут ждать, даже через бесчисленное количество столетий…
…Живописные работы архитектора Татьяны Немцович как будто вырастают из других категорий нам уже известной Вселенной. Она писала картины в соответствии с разумом, а не интуицией, по законам которой мы сейчас с вами живем, поэтому и стоит специально говорить о ее живописном творчестве, ибо подобные примеры, когда архитекторы становятся художниками, достаточно часты. Ведь никто еще не определил – где архитектор не художник, а где художник не совсем архитектор. А как нам разобраться в этом?
Если окинуть взглядом все творчество Татьяны Валерьевны, то перед нами предстанет удивительно самобытный и великолепно мыслящий художник. Но можно ли познать все ее творчество? Всегда, как говорят сегодня, «останется за кадром» огромный океан еще не открытых нами ее интеллектуальных вершин. Так как же познать тот мир, в котором творила эта изумительная художница?
Я никогда не был пилигримом, который в поисках Истины, проходит бесчисленное количество дорог. Я был исследователем, целью моих странствий по практически всем «святым местам» Центральной Азии было изучение происхождения религиозного мировоззрения исконных народов этих земель. И вот однажды я отправился в путь к святому «Парпи-Ата».
…Сначала мы летели туда на страшно дребезжащем самолете, больше похожим на летающую скамейку. Весь полет я пытался выяснить у пилота, не этот ли самолет построили братья Райт? Потом на черных «райкомовских “Волгах”» поехали дальше, затем пересели на осликов, по крутым скальным тропам поднимались по ущельям вверх, к скале, где приютилось небольшое сооружение, меньше всего похожее на монастырь. И вдруг…
Внезапно один из моих попутчиков бросился к роднику и стал вылавливать валявшийся рядом с ним закопченный казан. Другой стал собирать хворост, третий, как Амаяк Акопян, ловким движением вытащил из мешка, висевшего на моем осле, абсолютно черного лохматого петуха.
– Мы не можем приблизиться к святому, пока не принесем достойную жертву! Пока мы все быстро приготовим, вы отдыхайте, фотографируйте и все будет хорошо…
Устроившись у журчащего ручья, я стал всматриваться в скалу, что возвышалась над зияющем чревом пещеры, больше напоминавшую щель. И было в ней – этой скале – что-то человеческое. Как будто седовласый старик все время смотрел на меня. Куда бы я ни пересаживался или отходил, этот каменный лик все время был обращен именно на меня. Вот уж был четкий «эффект прямого взгляда» на зрителя. Эффект до кружения в голове, и от этого становилось не по себе.
Все вокруг нагнетало чувство какой-то беззащитности перед Временем, теми обстоятельствами, в которые я волею Судьбы был сейчас вовлечен. Иссохшие остовы гигантских платанов, тысячелетняя арча, обжигающий холодом родник и абсолютная тишина, только натруженное сопение моих провожатых и треск ломающихся веток для костра.
Только потом я понял, что наступило время мистерий по не зависящим ни от кого из присутствующих обстоятельствам. Наш петух где-то в отдалении от меня проголосил пару раз, затем хрипел и замолк, вероятно, стал выслушивать наставления Святого.
Я буквально обомлел. Какой-то неясный, приглушенный голос говорил мне о сути моего Бытия. Мое бытие до этого никого никогда не касалось, так я считал.
Мне показалось, что тогда, будучи в Парпи-Ата, я понял, в чем же смысл жизни?! А ведь «ларчик открывался просто» – понять, что Познание, это и есть наше предначертание. Все остальное – только наша локализация идей, которые, по существу, и никому не нужны вовсе. Сегодня я не ведаю, что же произошло с Татьяной Валерьевной в 1999 году, когда она стала писать совершенно иные картины. Именно в этот момент в ее творческой биографии и начинается настоящая символическая живопись. Только когда перелистываешь ее Книгу Жизни, на страницах которой вместо строк картины, то замечаешь, что именно в это время художница обращается к высокой духовности!
Теперь, вероятнее всего, никогда не узнать, что подвигло ее к Откровению, но вот ее картина «Монастырь Парпи-Ата», написанная в 2001 году, как будто воскресила мои воспоминания о поисках Первоначала. Теургическими взмахами кисти она цветовой феерией описала пространственное состояние того самого момента пребывания там. Было на этом полотне акустическое звучание настроения, витающие в поднебесье неясные образы святых и усердные хранители канона пятницы, а безмолвные старухи, невесть как оказавшиеся здесь, собирали малюсенькие рубли на соль, муку и спички. Они, богостроители, в аскезе своей скапливали эти крохи для того, чтобы в старых плошках и чугунных светильниках не гасли огоньки Памяти, оставленные паломниками.
Мне как историку хорошо известно, что есть еще одно святое место с таким же названием, расположенное в 4-х км к западу от городища Имлак (в 10-11 км к востоку от Алмалыка). На северо-восточном склоне горы, возвышающейся среди полей, есть скалистые известняковые выходы. Обход этих святых камней является священным ритуалом. Паломники, совершая обряд, спускаются к подножию горы, где установлен священный камень. В 1980-е годы над ним было возведено небольшое кирпичное купольное сооружение. Собственно мазара там нет, объектом почитания считалась отдельная скала, образовывавшая в скалистом отроге щель. Известный среднеазиатский археолог М. Е. Массон считал, что спускавшийся к реке пласт палеозойского известняка оказался причудливо размыт в виде щели между отрогом и скалой-столбом неправильной формы. Он то и назывался Парпи-Ата. В 1970-е годы скала была взорвана и сейчас сохранился лишь фрагмент первоначальной скалы, где паломниками возжигаются ритуальные свечи «пимек» (камыш, обернутый ватой) и читаются молитвы. Далее пилигримы проходят к роднику (по-видимому – выход грунтовых вод) и совершают омовение. Считалось, что посещение этого места исцеляет от разных недугов, в частности, от бешенства или бесплодия. Сначала странники совершали зиарат (моление), после чего следовало трижды протиснуться в щель святого камня, который и носил название – Парпи-Ата. Мазар пользовался большой популярностью и почитанием у местного населения. М. Е. Массон еще в 1934 году отмечал, что культ мазара Парпи-Ата поддерживался шейхами из расположенного рядом селения Аулие-Ата. Об известности святого Парпи-Ата свидетельствует существование и других мест почитания этого святого. Так в Ташкентской области известно еще одно святое место, посвященное Парпи-Ата, расположенное на берегу Парписая, притока Курусая, южнее города Красногорска. Еще один мазар Парпи-Ата имеется в Джизакской области. По сведениям академика Хасанова А. С., ранее здесь существовала Кок-мечеть, построенная из сырцового кирпича. На горе испокон веков до 1940-х гг. окрестное население праздновало Навруз. Существует легенда, согласно которой, в конце XVI или начале XVII веков по приглашению кокандского хана в эти места приехал шейх и сделал это место местом поклонения и излечения, собрав возле себя четырех учеников. Самым одаренным был Парпи-Ата, и он стал шейхом этого места после Ишмухаммада Халифа, который удалился в местечко под названием Кархона, распложенное к западу от города Алмалыка.
Именно в это время – в 1999 году, у Татьяны появляется еще одна работа – «Чаша». Картина удивительно эмоциональная по своей притягательности. Водная гладь – символ чистоты; горы – воплощение высокой духовности; тревожно-открытое небо, заполненное вечерними (стало быть – уходящими) красками, а на красном основании цвета, пролитого не то вина, не то крови, стоящий одиноким символом Грааль. Чаша всемирного очищения. Тот бокал жертвенности, в котором была когда-то сконцентрирована кровь Христа. Но мы не видим в чаше крови, но только символ яйца – как право на Возрождение. Это тонкая и глубокая мысль, постичь бы нам ее своевременно.
Тогда же художница пишет диптих «Ковчег». Руинированный громадный мавзолей, подобно судну в океане, прорезающему пенящиеся штормовые волны древнего, забытого Богом кладбища. И облака над ним, как сорвавшиеся клубы пены, рождают образы то черных, то белых птиц. А птицы на Востоке всегда ассоциировались с ушедшими в Вечность душами людей.
Этим же духовным пафосом пронизан и другой диптих Немцович – «Дорога к Свету». У древнего здания коленопреклоненные полуреальные фигуры паломников. Мощными, насыщенными мазками передано мятущееся состояние небесного свода. Завихрения облаков как бы стирают грань между синевой неба и зеленью земли. В эту феерию вращения включено и одиноко стоящее старое дерево. Странник, охваченный желтоватой аурой, как будто уснул в глубоком трансе не то религиозных раздумий, не то внутренней созерцательности. Из глубокой тени внутреннего пространства здания (мавзолея?) как бы выплывают неясные фигуры. Не души ли это упокоенных святых? А может быть, мне это только кажется?
Картину как будто разрывает извилистая огненно-световая река, несущаяся к земле от светила. Она подобна молнии – молнии посвящения, молнии очищения, которая встречает у небесного порога Чистилища, молнии, ведущей к Истинному Свету. Дорога извилиста, крута, и не каждому под силу подняться по ней.
Немцович, несомненно, смогла передать и пафос, и красоту, и величие общения с Софией. Неважно кто и когда пришел к этой дороге Света. Важнее – как и через что он к ней пришел. Благословите, говорит Татьяна, любого идущего, ибо на этом пути его ожидают многие опасности – пустословие, стяжательство, соблазны.
Необыкновенно в своем сюжетном решении и полотно Немцович «Исповедь». В ней нет привычного для нас решения темы. Художница показывает нам горящую свечу, на фоне изломанного скалистого ущелья. И вот уже не надо лишних слов, чтобы понять смысл этого откровения.
В том же году Татьяна Немцович, продолжая эту тему, создает картину «Чарвакские видения»: из водной глубины водохранилища как будто поднимается островок, на котором стоит похожая на древний мавзолей юрта, от которой только тень креста. И поднимаются из воды вместе с этим островком не то души святых, не то светлые ангелы. Воображение рисует мне, что это души тех, кто когда-то жил в этом месте. Созданное в ущелье вблизи Бричмуллы водохранилище поглотило кишлачки, древние курганы, старые кладбища. Скрыто под водой Прошлое. Глядя на картину, слышу звуки торжественной мессы Бетховена и скользят по воде отблески светлого, святого былого Бытия.
Татьяна Валерьевна рассказывала о людях, об их единственной жизни, прожитой с достоинством, в трудах, с пониманием истинности добра, и о памяти, которая, кажется, только и интересует художницу. Она рассказывает о тех образах, у которых была общая мечта о вечности, за которой сквозит утопия о воскресении людей в будущем… В сущности Немцович выстраивает эту тему как музыкальное произведение – на контрапунктах. Среди основных антагонистов – Время и Человек. Тревожные тона красок горного обрамления водной глади, первоплановая белизна и красно-коричневые скалы, деревья, похожие на идущих в капюшонах паломников или служителей, как бы усиливают мысль, что картина – послание Миру, Небу, Природе и Душам родных и близких.
Именно в этих трудах Немцович проявляются яркие черты талантливого пейзажиста. Ее пейзажи напоминают произведения Альфреда Сислея. И у того, и у другого художника Природа наполнена необъяснимой внутренней красотой. А это уже – стиль, который сложился уже несколько ранее в картинах Татьяны «Вечерние сумерки», «Осень», «Одинокое дерево», проникнутых философией жизненной реальности. Особенно впечатляет полотно «Дом моего детства» (2006 г.). Подобная организация пространственных параметров говорит больше о профессионализме художницы, прекрасно разбирающейся в Духовности окружающего Мира…
Известная работа Немцович триптих «На стыке тысячелетий» как глоток живительного эликсира для памяти каждого.

Этюд II

Вникая в творчество Татьяны Немцович, я сделал вывод – не очень-то любят и умеют наши художники писать портреты своих коллег по живописному клану. Случается, что у художника рождается за все его творчество один, два, от силы три портретные работы живописцев, чаще тех, с кем дружен автор.
В биографии Татьяны Валерьевны есть этап, когда она написала целый цикл очень интересных портретов ведущих художников страны. Что этому предшествовало? Иллюстрации к статьям мужа о творчестве художников или откровенный разговор с теми, кто живет миром творческих исканий? Поди сегодня разберись. И все же в этом примечательном портретном цикле было нечто большее, чем желание просто показать облики соратников по ордену.
Мне понадобилось много времени, чтобы понять в раздумьях и разобраться в сущности этого цикла портретов. Внимательно изучая работы Немцович – «Портрет живописца Йигитали Турсунназарова», «Портрет художника Нуритдинова Акмаля», «Портрет художника Саъдуллы Абдуллаева», «Портрет художника Джавлона Умарбекова», – я постарался пойти от истоков. То есть – с чего начинался этот цикл. А начинался он, как и у всех других художников, которые специализируются на жанре портрета, конечно с проработки образов родных, близких, знакомых. Это уже аксиома. Так случилось и у Татьяны. Сначала она пишет в 1999 году «Портрет дочери Марины», а в конце года портрет «Сайера – Вселенная». Затем, на следующий год, «Портрет дочери Елены». И никто не думал тогда, что это весьма успешное начало разовьется в своеобразный цикл, когда художница поменяет не только образный выбор, но и технику живописного воспроизводства. Она стала писать «по-другому»!
Точечными короткими штрихами кисти, практически чистыми цветами. Пропали теургические элементы живописи. Классический реализм заговорил у нее на другом языке, смело демонстрируя работы, выполненные редким в наше время методом в живописи Узбекистана – пуантилизмом.
В 2001 году Немцович Татьяна пишет портрет Ахмедова Рахима Ахмедовича. Это был абсолютно точный по документальности и совершенный по глубокой внутренней динамике портрет истинного творца. Вдумчивый взгляд Ахмедова погружен куда-то вглубь своего сознания. Очень редко можно встретить в жанре портрета такую выразительность взгляда, которую удалось передать художнице…
Через три года Татьяна снова возвращается к этому образу и пишет «Портрет Ахмедова Рахима Ахмедовича» (2004 г.), посвятив его пятидесятилетию педагогической деятельности маэстро. Конечно, старик Ахмедов был совершенно неординарной личностью. Многие художники нашей страны называют его своим учителем. Это действительно так, ибо только Божественное повеление могло создать настоящего живописного классика второй половины ХХ века, возглавлявшего Творческое объединение художников Узбекистана с 1965 по 1984 годы. А спустя еще пару лет Немцович пишет портрет академика Ахмедова (с сигаретой). Вот уж это было такое глубокое погружение в творческий образ этого человека, которое трудно вообразить большинству современных художников.
Портрет выдающегося графика Татьяна назвала «Яблоня в цвету. Портрет художника Кутлуга Башарова», на котором цепкий, целеустремленный взгляд художника постигал не только Пространство и смыслы Бытия. Именно таким сохранился и в моей памяти этот талантливейший иллюстратор.
Божественным перстом был отмечен и другой художник из Ташкента, оказавшийся в этом цикле творческих портретов – Баходыр Джалал. «Космос внутри себя. Портрет художника Баходыра Джалалова» 2008 года более жесткий по исполнению, но гораздо более насыщенный цветовыми нюансами. Погруженный в раздумья автор монументальных фресок и виртуозных живописных работ, стоящий на фоне калейдоскопа своих творений, был, несомненно, духовно близок и понятен художнице, поскольку оба они принадлежат именно к категории «символических романтиков» в центрально-азиатской живописи. До этого портрета она написала Баходыра Джалала в романтическом ключе. На фоне больших красных цветов, художник осторожно прикасается к веточке, усыпанной нежными белыми цветами с розоватым отливом. Действительно, когда я смотрю на этот портрет, мне хочется сказать: «Не каждому выпадает в жизни счастье родиться под веткой цветущего персика, как это выпало признанному сейчас во всем мире маэстро!»
Короткими жесткими мазками художница выстраивает мозаику портретного образа. А что такое портрет, который пишет художник? Очень и очень редкая фотография способна передать истинное лицо портретируемого. Ибо перед камерой на какое-то мгновение можно «сыграть» определенную роль изобразить эмоции. Но портрет живописца всегда (по большей части) безжалостен. Он передает только внутреннее состояние, присущее натуре. И в этом проявилась откровенность художницы Немцович!
В своих портретных работах Татьяна предельно ясна. Она чувствует ауру своего «героя». Ее предельность в изображении обусловлена пониманием личности изображаемого…
Один из самых потрясающих ее портретов – «Портрет академика живописи Рузы Чарыева». Портрет говорит не об «академике», а о человеке, который понял сущность национального искусства, о том, кто написал сам «Байсунскую Мадонну»! Пыл, терзания, неустроенность гения – все есть в этом полотне Немцович. В то время мы знали с ним, что было уже в живописи страны, что есть и что будет!
Татьяна увидела этот проникновенный взгляд он у нее задумчив, меланхоличен и светел. Кто еще так мог понять и воплотить образ самого творца, художника, в его нескончаемом раздумье о существовании?
Наград и привилегий за этот цикл, художница себе не «пробивала». Но в цепи ее работ оказались портреты и не художников. Например – «Портрет писателя Сухроба Мухаммедова», написанный в 2003 году, «Портрет художника Набиева Малика», выдающегося узбекского композитора – «Портрет Мухтара Ашрафи за дирижерским пультом», того же года. Именно в этом цикле она постаралась объединить интеллектуальное пространство гуманитарной, философской элиты, окружавшей ее. Только так можно расценить стремление художницы показать лучших представителей интеллигенции страны в их художественном настрое, поисках ответов на актуальные вопросы…
Немцович обладала выдающейся способностью сохранять в памяти все образы, даже малейшие детали, в течение длительного времени, что было выработано, вероятно, на многолетней архитектурной практике.
Она писала свои картины как дышала, без разрешения на вдох и выдох откуда-то сверху. И в этом – сама художница, само обаяние искренности!
На мой взгляд, творчество Татьяны Немцович отвечает представлению о «романтическом символизме» – той уникальной форме живописи, которая сегодня присуща только части среднеазиатских художников и ни в каких «Европах», «Питерах», «Московиях», «Алмаатах» этого сегодня не встретишь. А «Nana-Art» – это не более чем дань сегодняшней моде, извините – попытка подыграть надуманным «требованиям времени».
Именно от этого трагического падения пытается своими работами Татьяна Валерьевна увести своих зрителей, понимая, какое это счастье – выразить эмоции и свои представления в цветографике. Полотна Татьяны Немцович «Первоцвет», «Жимолость», «Ромашки-лилии» – прекрасные иллюстрации к профессиональному чувству цвета, который рождает в зрителях Гармонию между помыслами и жизнью, что во все времена была проблемой проблем. Разумеется, это не более чем мои субъективные впечатления, но вот тональность красочного языка говорит о мощных переживаниях того, кто творил эти полотна.
Сейчас во всем евразийском живописном мире созидание искусства заменилось использованием искусства, от чего в смятении старалась уйти Немцович. Она оставила нам поразительные по красочности и эффективной созидательности картины как благословение идущим. И чувствую я, как в сознании просто взрывается феерия красок, словно с полотна «Дорога на Красногорск», зовущая, влекущая на те неизведанные дороги, которые вновь меня приведут в чудесный мир Парпи-Ата…

Владимир  КАРАСЕВ