воображаемые и невообразимые.

«Юноша с перепелками»

Это были два небольших, с неровными краями,
коричневатых, плохого качества куска картона.
В плавных, летящих линиях рисунка,
перетекающих одна в другу, чувствовалась
уверенная рука мастера.

Зимой 1943 года Ташкент был переполнен эвакуированными и раненными, откомандированными воен. спецами и просто беженцами. На необычно оживленных улицах города можно было встретить Алексея Николаевича Толстого, Анну Андреевну Ахматову и других известных всей стране людей, занесенных сюда грозным ветром войны. Общая беда, общие проблемы, общее стремление к победе…
Отблеск пламени из дверцы «буржуйки» осветил лицо Ахмарова. Шел второй год войны. Прошел год, как он выехал из Москвы. Год, как остался позади художественный институт имени Сурикова, аспирантура. И уже казались сном занятия с такими выдающимися мастерами, как И. Грабарь, В. Фаворский, Л. Бруни. Он опять в Узбекистане.
Семья Ахмаровых переехала в Узбекистан в конце 20-х годов. Чингиз увидел Восток, о котором в детстве так много рассказывал ему отец. Здесь все ему казалось сказочным: древние медресе и минареты, узенькие улочки с глухими дувалами, одежда и обычаи людей, пестрые и шумные базары… Все хотелось увидеть, узнать, понять…
Учась в Пермском художественном техникуме, Чингиз все каникулы проводил в Самарканде. Здесь под влиянием самаркандских художников, он начал заниматься монументальной живописью.
И сейчас силуэты тутовых деревьев у дороги напомнили ему Самарканд, и будто послышались знакомые голоса любимых учителей, которые ему, мальчишке, щедро открывали тайны своего мастерства. Самарканд…
Но он нужен здесь, в Ташкенте. Еще идет война: строгость и сдержанность военного времени чувствуется во всем и здесь, в глубоком тылу, но люди уже думают о мире: уже возобновляется, приостановленное войной, строительство театра оперы и балета имени Алишера Навои.
И ему, Чингизу Ахмарову, еще молодому художнику, поручено оформление интерьеров театра. И сейчас, протягивая замерзшие руки к огню, гудящему в печке, всматриваясь в летящие языки пламени, он видит… видит… видит…

«…Смотреть в огонь, – опасная игра –
Как перекличка слова и пера…»

пера… пера… пера…
Он берет неровный рыхлый коричневатый кусок картона, когда-то и для чего-то служивший упаковкой, а теперь превратившийся в ценный материал, (война, бумаги для школьных тетрадей не хватает, не то что специального картона) и блеклой тушью начинает быстрыми, длинными линиями рисовать тоненькую фигурку девушки, почти невесомое, плавное движение ее руки, переходящее в доверчивую головку барашка… Но тут художник откладывает картон, берет другой, и возникает юное, темноглазое, почти мальчишеское лицо; сидящая по-восточному гибкая фигура, легкая рука, придерживающая птичью клетку с перепелкой – любимой на Востоке птицей.
Другая клетка, над головой, уже распахнута, и веселая птичка сидит у юноши на плече. Да и у другой птичьей клетки прутья такие тонкие, почти прозрачные, и она уже распахнута, дверца этой ажурной клетки. Еще мгновенье и птица окажется в саду, на свежей траве, в саду, который уже расцветает под рукой мастера на стенах театрального фойе, окружая героев произведений Алишера Навои…
Кто они, эти девушка и юноша? Будущие Фархад и Ширин?.. Лейли и Меджнун?.. Или просто аллегория, фантазия художника?..
Огонь в печке начал угасать, художник вернулся к суровой действительности. Лишь на губах его еще долго оставалась улыбка, точно такая же, как у юноши на коричневатом куске картона…

В 1947 году театр имени Алишера Навои распахнул свои двери для первых зрителей. Фойе театра украшали росписи художника Чингиза Ахмарова; герои произведений Алишера Навои: Лейли и Меджнун, Фархад и Ширин, воинственный Искандер жили, любили, боролись за свое счастье; нежные девушки, представительницы живописи, поэзии, музыки и танца были окружены невиданными садами, а над ними, среди гибких ветвей деревьев и шелестящих листьев, летали небывалые птицы.

Елена Пагиева

Саҳифа 247 марта ўқилган.