Коснись луча ладонью и лети…

Адабий жараён

 

Бабочка смысла молчит в янтаре формы.ШАРҚ-log

Что это слово значит, никто не помнит.
Ни родственников, ни друзей у него не осталось.
Так и бродит, безродное, по языку,
не растворяясь в нем и уже не старясь,
но неизменно точно ложась в строку.

Это – наречие. Ему доверяют на слово.
В нем только жесткая, точно хрящи, основа.
Само себе аксиома, лишенное всех корней,
оно инородно среди суетливых своих потомков.
В толкающемся волнами тугом речевом потоке
оно тяжело, как камень, лежащий на самом дне.

Придержишь его за щекой, чтобы запомнить вкус,
потому что молчание – важнейшее из искусств.
Под скорлупой наречие прячет его ядро.
Достигшее совершенства, само по себе урок.
Единственное отражение на весь коридор зеркал.
Секрет вечной жизни в учебнике русского языка.

* * *

Все, что под вечер замерло, встав наперекосяк,
утро рисует заново, правки свои внося.
В небо взбегают лесенки, нежно гудят стволы.
Глупые радиопесенки становятся вдруг милы.
Словно лучи рассветные красят не в те цвета
наши попытки бледные старый сыграть спектакль.
В спектре надежд и чаяний – хрупкая завязь дня.
Света крыло случайное мягко толкнет меня.
Утренние, беспечные, тянутся облака –
это про что-то вечное сверху бежит строка:
птичьи уроки чтения, облачные слова,
смутный язык свечения, внятный едва-едва…

* * *

Первое из сердец загорается от любви,
а второе – чтобы не были дни темны.
Третье сердце хотело тепла, но сгорит дотла.
Боль его прорастет однажды, насквозь светла,
но пока я возьму свое и зажгу его от вины.

А когда твое сердце тоже поплывет в ледяном нигде,
отпускай его осторожно, как свечу по ночной воде.
Как ребенку на ручку, повяжи ему кузмунчок.
Золотистый свет уколет тебя в зрачок.
Только этого ты хотел, только этим ты и владел.

Нескончаем счет, и река течет, и огни горят,
словно звездочки по воде утекают в ряд.
Вот еще одна загорелась.
И еще одна.
И еще.

* * *

Постоянный шум человеческого жилья.
Многоцветных машин горячая чешуя.
Тот некрупный объект на обочине – это я.

Наугад бреду и дойду, глядишь, до моста.
А река – не сказать, чтоб была широка или там чиста,
но зато течет, а детали уже не в счет.
В городских пейзажах – особая красота.

На мосту горячо – не дотронуться до перил.
Пассажир моста понимает, что он приплыл,
замедляет шаг и вообще умеряет пыл.

И на берег сходит, неспешность реки впитав,
под тяжелый воздух и в пыльные руки трав.
Дальше можно плестись, устав, иль нестись стремглав –
перешедший мост обретает надежный тыл.

Так что я все иду, как по запаху зверь к воде.
Только блики и тени на мутном ее холсте.
Ежевика растет на замусоренном кусте.

Все иду, молчу, во рту у меня стихи.
Шевелю плавниками на дне воздушной реки.
Ты глядишь на меня с высоты, где ты строишь свои мосты,
где летят они и звенят, невесомы и широки.
* * *

Коснись луча ладонью и лети –
встречать слова, уставшие в пути,
и звездочки выпутывать из строчек,
и разбирать ветров небрежный почерк.

Ты слышишь, как стихают голоса,
протянутые вслед о возвращенье?
Прощанье ли, прощенье, превращенье? –
как ниточку с одежды обрезать…

* * *

Ей привиделось море в коротком сне.
Не такое, как вправду; не море; не
глубина – ширина – длина,
но идея была ясна.

Ей хотелось по берегу пробежать
вдоль холодного шаткого рубежа
со скелетом морского ежа в руке
босиком налегке.

А ее уводили куда-то вбок,
где песок удержаться уже не мог
и стекал, как в песочных часах, назад,
не успев ничего сказать.

И она – волну, и волна звала,
но ей в руки совали уже дела,
и вгоняли крючки, и несли тиски,
и велели надеть носки.

А в последнем просвете, в остатке сна
билось море, холодное дочерна.
И осталось только глаза разжать,
не сумев его удержать.

* * *

Всё мимо рук, всего наперечет.
Уже непоправимо упускаешь,
уже заносит солью и песками
последнее, что дышит и течет;
уже живешь и чувствуешь кусками –

как будто ты стоишь холодной ночью
в пропахшем кофе аэропорту
и ждешь не то родню, не то мечту.
А рядом самолетов многоточья
бесстрастно набирают высоту.

* * *

а если я вообще не человек –
а чье-то обещание вернуться,
неосторожно сказанное слово
оживлено чужой тоской и даром? –
и, загнанное в плоть, как под плиту,
растерянное, мечется меж стен;
как слабый след; как гаснущее эхо
от голоса, что навсегда звучит
под этим небом, выцветшим к июню.

* * *

Когда все войны скомкает в одну,
и правых в этих сварах не найти –
останется рвануть,
на выход все, и господи, прости.

Какой мы дивный мир не сберегли.
Жгли города и рушили леса.
В золе, в пыли
теряет эхо наши голоса.

* * *

Сцепляются какие-то крючки,
и мысли развернуться не пускают,
и думаешь неровными кусками,
как через запотевшие очки:

тому назад какое-то число…
И лица словно плавятся с годами,
а жизнь легла, как карты для гаданья,
где равнозначны и добро, и зло.

* * *

Скольжение, круженье, и затем
лист падает на собственную тень,
и стрелки переводятся назад,
где он, снабженный теневым лучом,
споткнувшись на лету, клюет в плечо.
Сбивает счет, закольцевав абзац.

И заново в тебя влетают два
обрывка – темноты и вещества,
пока их не заучишь наизусть.
И тень лежит, прижатая листом.
И лист скользит в податливый простор
над двойником, распластанным внизу.

* * *

Наши тела
сотканы из тепла.
В каждом из нас танцует
солнечная игла.
Что за узор рисуют
взмахи ее крыла?

Смерть – ледяная сказка,
взятая под стекло.
Жизнь расточает краски,
выделяет тепло.
Смотрит душа с опаской,
как за окном бело.

Где там поют ацтекам
золотые цветы?
Где собратья по цеху
ноты и немоты?
Страшно жить человеку
с пустотою на ты.

Вот мы и кормим пламя
маленького костра,
чтобы цвело над нами
солнечное вчера –
а будущее рывками
хлещет из-под пера.

Не удержать дистанции,
чтобы не занесло.
В танце на крайней станции
кружат добро и зло.
Что им от нас останется?
Вдоль пустоты протянется
солнечное тепло.

* * *

Надо мной летит пылинка.
Подо мной растет былинка.
Я тусуюсь в серединке.
Все мы, в общем-то, родня,
толпы тварей разномастных.
Это жизнь тасует маски,
хмурит бровки, строит глазки,
ливнем хлещет сквозь меня.

Переполненным ковчегом
мир с горами, морем, снегом,
с птицей-зверем-человеком
храбро в космосе плывет.
Со страницы на страницу
Приближают звезды лица,
и щекотно их ресницы
прошивают небосвод.

Мы бежим по круглой сцене.
Режиссер глядит с сомненьем.
Нам в горячке превращений
не хватает слов и нот.
Вот мы все – в пальто и в перьях.
В рыбьем гриме, в теле зверя.
Пусть он взвесит и отмерит.
Скажет «Верю» и кивнет.

 

Вика  Осадченко